Когда я спустился с горы, то оглянулся еще раз. Водопада не было видно, но я разглядел дорожку, огибавшую склон горы. По ней быстро шел какой-то человек. Темная фигура его ясно обрисовывалась на зеленом фоне. Я его заметил, но скоро забыл о нем, занятый своим делом.
Через час я дошел до отеля в Мейрингене. Старик Штейлер стоял на крыльце.
-- Ну что? Ей не хуже, надеюсь? -- поспешно проговорил я.
Недоумение выразилось на лице хозяина, и при первом содрогании его бровей сердце у меня замерло.
-- Вы не писали записки? -- спросил я, вынимая письмо из кармана. -- В отеле нет больной англичанки?
-- И не бывало, -- ответил он. -- Но на конверте адрес отеля! А! вероятно, записку написал высокий англичанин, приехавший после того, как вы ушли. Он говорил...
Но я уже не слушал объяснений хозяина. Содрогаясь от ужаса, бежал я вниз по деревенской улице к тропинке, с которой только что спустился. Бежать мне пришлось целый час. Несмотря на все мои усилия, прошло два часа, прежде чем я снова очутился у водопада. Альпийская палка Холмса стояла по-прежнему у скалы, куда он поставил ее. Но самого Холмса не было, и я тщетно звал его. Ответом мне был только мой собственный голос, повторяемый эхом окружавших меня скал.
При виде альпийской палки я похолодел и чуть было не лишился сознания. Итак, Холмс не ушел в Розенлау. Он оставался на этой тропинке в три фута, по одну сторону которой высились отвесные скалы, а по другую -- зияла бездонная пропасть, оставался до тех пор, пока не настиг его враг. Молодой швейцарец тоже исчез. Вероятно, он был подкуплен Мориарти и ушел, оставив врагов наедине друг с другом. Что же случилось потом? Кто мог сказать, что случилось?
Минуты две я не мог собраться с силами, ужас ошеломил меня. Потом я вспомнил метод Холмса и попробовал применить его к разыгравшейся трагедии. Увы! Это было очень просто! Мы с ним дошли до конца тропинки, и альпийская палка указывала место нашей остановки. Темная почва всегда сырая от брызг, и на ней даже птица оставила бы следы. В конце тропинки были ясно видны два ряда следов человеческих ног, оба в противоположном направлении от меня. Обратных следов не было. На расстоянии нескольких ярдов от конца тропинки почва была вся вытоптана и превращена в грязь, а кусты терновника и папоротника, окаймлявшие пропасть, вырваны. Я лег ничком и стал глядеть вниз. Летели брызги вокруг меня. Стемнело, и я видел только блестящие от сырости черные скалы и далеко внизу сверкающие, разлетающиеся брызги воды. Я крикнул, но в ответ до моего слуха донесся все тот же дикий крик водопада.
Однако мне все-таки удалось получить последний привет от моего друга и товарища. Я уже говорил, что его альпийская палка осталась прислоненной к скале, которая выступала над тропинкой. На вершине скалы я заметил что-то блестящее и, подняв руку, достал серебряный портсигар, который он всегда носил с собой. Когда я поднял его, на землю слетел маленький клочок бумаги, лежавший под ним. Развернув бумагу, я увидел три странички, вырванные из записной книжки Холмса и адресованные мне. Как на характерную особенность моего друга, могу указать, что выражения были так же точны, а почерк так же тверд и разборчив, как будто записка была написана в его кабинете.