- Хорошо! Очень хорошо! - воскликнул отец. - Михей, отведи этого почтённого человека в мою комнату, позаботься, чтобы у него было сухое бельё, и подай ему мою лучшую пару из утрехтского бархата. Он поносит это платье, пока его собственное не высохнет. Подай также мои сапоги, может быть, они и пригодятся, знаешь, мои верховые сапоги из мягкой кожи. Шляпу мою тоже ему отдай, это та, с серебряным шитьём, что в шкалу висит. Прими меры к тому, чтобы этот почтённый человек ни в чем не нуждался. Все, что есть у нас в доме, к его услугам. Пока вы будете одеваться, сэр, поспеет ужин. Прошу вас, добрый мистер Саксон, идите скорее переодеваться, а то, пожалуй, вы схватите простуду.
Саксон торжественно встал и, сложив молитвенно руки, произнёс:
- Вы забыли только об одном. Не будем откладывать этого дела и вознесём хвалы Всевышнему за Его неисчислимые милости и Его милосердие, с которым Он спас меня и мои письма из морской пучины, причём я уподобился спасённому Ионе, которого также, как и меня, злые люди выкинули за борт корабля. Почём знать, может быть, и в пророка Иону, как и в меня, стреляли из девятифунтовой карронады, но священное писание ничего об этом не говорит. Помолимся же, друзья мои!
И затем высоким голосом, нараспев, он прочитал длинную молитву, которая заканчивалась прошением о ниспослании благодати сему дому и его обитателям. Произнеся звучное "аминь", Саксон позволил, наконец, отвести себя наверх. Мать моя, вошедшая перед молитвой в комнату и благоговейно внимавшая словам гостя, бросилась готовить для него совершенно особенный напиток, который, по её мнению, составлял превосходное средство от простуды. Лекарство это состояло из стакана зеленой шафрановой водки, в которую было прибавлено десять капель эликсира Даффи.
Хозяйственная женщина была моя покойная матушка. У неё были предусмотрены всевозможные события и случаи и на каждый раз имелась своя особенная еда и питьё. Болезни она также лечила всякие, и против каждого недуга у неё имелось в буфете приятное и вкусное лекарство.
Децимус Саксон явился в новом отцовском костюме из чёрного бархата и мягких ботфортах. Теперь это был совсем другой человек; он не походил на того смешного бродягу, который скользнул, подобно морскому угрю, в нашу лодку. Вместе с одеждой он, по-видимому, переменил манеру держать себя. Во все время "ужина он беседовал с матушкой в тоне вежливо-серьёзном. Эта манера несравненно более шла к нему, чем прежняя; в лодке он произвёл на меня дурное впечатление. Мне не нравилось его нахальство и многоречие.
Впрочем, говоря по правде, Саксону теперь разговаривать было некогда. Сдержанность его, может быть, объяснялась тем, что он усердно занялся едой. Сперва он съел изрядное количество холодного ростбифа, затем перешёл к паштету с начинкой из каплуна, которому тоже воздал честь, а затем одолел окуня, в котором было, по меньшей мере, два фунта. Все это он сдобрил большой кружкой эля. Насытившись, он улыбнулся нам всем и объявил, что его телесные потребности на этот раз удовлетворены.
- У меня такое правило, - сказал он, - я руковожусь мудрым наставлением, гласящим, что человек должен вставать из-за стола с сознанием, что он мог бы съесть ещё столько же.
Когда со стола убрали и мать ушла спать, отец обратился к гостю и спросил:
- Из ваших слов я понял, сэр, что вам на вашем веку пришлось много потрудиться?