-- Поэтому, -- сказал суровый монах, -- по приказанию преподобного отца аббата вы проведете эту ночь в келье аббатства, а наутро предстанете перед ним на суд в капитуле, чтобы получить возмездие за этот поступок и за многие дерзкие и жестокие проступки против членов святой церкви. Теперь все сказано, достойный пристав. Стрелки, возьмите пленника!
Четверо рослых стрелков подняли Найгеля. Леди Эрминтруда бросилась было к нему, но ключарь оттолкнул ее.
-- Назад, гордая женщина! Предоставь исполниться закону и научись смирять свое сердце перед могуществом св. церкви. Разве жизнь не дала уже урока тебе -- тебе, род которой стоял выше всех высоких родов и у которой скоро не будет крова над головой. Отойди, говорю я, а не то я прокляну тебя.
Старуха внезапно разразилась страшным гневом.
-- Слушай, как я буду проклинать тебя и всех вас, -- крикнула она, стоя перед суровым монахом. Она подняла кверху свои худые сморщенные руки, а сверкающий взгляд, казалось, хотел истребить противника.-- Да поступит Господь с вами, как вы поступили с домом Лоринов. Да исчезнет из Англии ваше могущество, и пусть из всего громадного Уэверлийского аббатства останется только куча серых камней на зеленом лугу. Я вижу это! Вижу своими старыми глазами. Начиная с этого дня да сгинет и погибнет в Уэверлийском аббатстве всё и все -- от кухонного мужика до аббата, от погреба до башни!
Как ни был закален монах, он все же несколько оробел при виде исступленной женщины с ее горячей страстной речью. Пристав со стрелками и пленником уже ушел из дома. Ключарь повернулся и шумно захлопнул за собой тяжелую дубовую дверь.
V
КАК УЭВЕРЛИЙСКИЙ АББАТ СУДИЛ НАЙГЕЛЯ
Законы средних веков, туманно изложенные на старом норманно-французском диалекте с изобилием грубых и непонятных терминов и оговорок, были страшным орудием в умелых руках. Не без причины восставшие простолюдины прежде всего отрубили голову лорду канцлеру. В то время, когда мало кто умел писать и читать, эти мистические и вычурные фразы в связи с пергаментами и печатями, являвшимися их внешним выражением, внушали ужас лицам, презиравшим всякую физическую опасность. Найгель, несмотря на всю живость и эластичность своего духа, пришел в уныние в ту ночь, когда он, лежа в келье Уэверлийского монастыря, размышлял об окончательной гибели, грозившей дому Лоринов, предотвратить которую не в силах было все его мужество. Выступить с мечом и щитом против проклятия церкви -- все равно что защищаться ими против Черной смерти. Найгель был совершенно беспомощен в руках церкви. Она уже отрезала поле в одном месте, рощу в другом, а теперь сразу возьмет все. Куда денется тогда дом Лоринов, куда преклонит леди Эрминтруда свою старую голову, а его старые, больные и истощенные слуги -- где проведут они остаток своих дней? Он вздрогнул при этой мысли. Конечно, он мог грозить, что доведет дело до короля, но прошло уже десять лет с тех пор, как царственный Эдуард в последний раз слышал имя Лоринов, а Найгель знал, что у государей память плохая. Кроме того, церковь пользовалась неограниченной властью во дворце, как и в хижине, и только очень важные причины могли заставить короля пойти против намерений такого высокопоставленного прелата, как уэверлийский аббат, пока эти намерения не выходили из границ закона. Где же ему искать помощи? С простой и практической набожностью того времени он стал молить о помощи своих особенно любимых святых -- св. Павла, которого он очень любил за его путешествия по морю и по суше, св. Георгия, который доблестно отличался в битве с драконом, и св. Фому, который был военным и должен понять и помочь человеку благородной крови. Успокоенный своей наивной молитвой, он заснул здоровым сном юности, пока его не разбудил утром светский брат, принесший ему на завтрак хлеба и пива.
Аббатский суд заседал в зале капитула в канонический третий час, то есть в девять часов до полудня. Всегда эти заседания бывали торжественны даже тогда, когда подсудимым был крестьянин, пойманный в браконьерстве во владениях аббатства, или торговец, обвиняемый в обвесе. Но теперь, когда предстояло судить человека благородного происхождения, все мелочи, как комичные, так и производившие сильное впечатление, судебной и духовной церемонии были исполнены, как предписывал ритуал. Под звуки музыки, долетавшие из церкви, и при медленном звоне аббатского колокола братья в белых одеждах трижды обошли залу с пением "Benedicite" и "Veni Creator", прежде чем сесть на скамьи, стоявшие по обеим сторонам. Потом все монахи, занимавшие важные должности, по чинам -- милостынераздаватель, лектор, капеллан, субприор и приор -- направились к своим обычным местам. Наконец пришел угрюмый ключарь со смиренным торжеством на опущенном долу лице, а вслед за ними и сам аббат Джон, величественно выступавший с торжественным спокойным лицом, с отделанными в железо четками, ниспадавшими с пояса, с молитвенником в руках и с устами, поспешно бормотавшими установленную молитву. Он стал на колени перед высокой prie-Dieu [Скамеечка для молитвы (фр.).]; по знаку приора братья распростерлись на полу, и низкие, глубокие голоса вознеслись в молитве, отдаваясь под арками и сводами, подобно всплеску волн, отскакивающих от стен океанской пещеры. Наконец монахи снова сели на свои места; вошли писцы в черных одеждах с перьями и пергаментами в руках, появился одетый в красный бархат пристав, который должен был изложить дело; ввели Найгеля, окруженного плотной стеной стрелков, и тогда открылся аббатский суд с соблюдением всех таинственных форм, всех юридических заклинаний на древнефранцузском языке.