-- Однако, во имя справедливости, вам следовало бы выслушать его защитную речь.
-- Ладно, пусть будет по-вашему, я приду.
Подъехав к зданию института, мы увидели гораздо больше народа, чем предполагали. Нескончаемая вереница автомобилей, из которых вылезали убеленные сединами профессора, и потоки скромных пешеходов, томившихся у ворот, говорили о том, что заседание будет людное и не лишенное интереса. Когда мы заняли свои места, то тотчас же заметили, что в зале заседания, на галерее и особенно на задних рядах, царило приподнятое настроение. Оглянувшись назад, я заметил типичные лица студентов-медиков. По-видимому, тут были представители большинства лондонских госпиталей. Пока что настроение публики было добродушное, хотя и несколько вызывающее. Время от времени до моего слуха доносились звуки популярных уличных песенок: довольно странное вступление к ученому диспуту. Слышались чьи-то имена; было ясно, что некоторым ораторам готовятся овации более или менее двусмысленного характера, к немалому смущению грядущих жертв энтузиазма студенческой молодежи. Например, когда на кафедре появился доктор Мельдрен в хорошо знакомом присутствующим допотопном головном уборе, то из задних рядов послышались возгласы: "Откуда вы выкопали этакий цилиндрик?"
Доктор поспешил снять шляпу и запихал ее под стул.
Когда на кафедру взошел страдающий ревматизмом профессор Вадлей, то с разных концов зала посыпались заботливые расспросы относительно больного пальца его правой ноги, что в высшей степени смутило старого профессора.
Наибольших оваций, однако, удостоился мой новый знакомый, профессор Чалленджер, вошедший в зал и занявший самое крайнее место первого ряда у ораторской кафедры. Не успела показаться его черная борода, как раздался такой оглушительный рев приветствий, что я невольно усомнился в правильности слов Тарпа Генри относительно непопулярности профессора в студенческих кругах. Мне даже показалось, что вся эта молодежь явилась сюда не столько ради ученого диспута, сколько из-за того, что, по слухам, предполагалось выступление Чалленджера.
Когда профессор проходил мимо первых рядов, среди хорошо одетой, избранной публики послышался всеобщий снисходительный смех. Казалось, что появление профессора и здесь встретило такой же прием, какой оказала ему при входе в зал публика задних рядов. Вообще, встреча профессора напоминала оглушительный рев диких зверей, заслышавших шаги сторожа, несущего пищу. Возможно, что такой прием имел отчасти и оскорбительный характер, однако же, мне лично показалось, что в этом реве выразился скорее живой интерес к человеку незаурядному, чем одно только глумление над просто нелюбимым и смешным профессором. На шумные приветствия молодежи Чалленджер отвечал усталой улыбкой, с какой обыкновенно добродушный, взрослый человек относится к ребяческим выходкам ребятишек. Он медленно опустился в свое кресло, издал могучий вздох, выпрямил грудь, любовно погладил рукой бороду и, полузакрыв глаза, устремил свой надменный взгляд на аудиторию. Еще не успел смолкнуть рев приветствий, встретивших Чалленджера, как на кафедру вошли один за другим председатель заседания, профессор Рональд Муррей и докладчик, профессор Вальдрон. Председатель объявил заседание открытым.
Я не сомневаюсь, что профессор Муррей извинит меня, если я скажу, что он страдает свойственным большинству англичан недостатком, неясным произношением. Почему люди, у которых есть что сообщить своим слушателям, не стремятся овладеть внятной речью, остается одной из загадок современной жизни. Их методы столь же разумны, как если бы они пытались провести какую-либо драгоценную жидкость из источника в резервуар через засорившуюся трубу, прочистить которую не стоит ни малейшего труда. Профессор Муррей сделал несколько глубоких замечаний своему белому галстуку, постарался что-то доказать стоявшему на столе графину с водой, в то же время не без юмора подмигивая стоявшему от него справа серебряному подсвечнику. Но вот он закончил свою речь и под общий шум аплодисментов на кафедру взошел известный популярный лектор, доктор Вальдрон. Это был сухопарый человек с грубоватым голосом и резкими движениями. Но он обладал одним неоценимым достоинством: умением приспосабливаться к умственному уровню аудитории и не только делал лекцию доступной для непрофессионалов, но даже захватывал толпу. Он увлекал слушателей, придавая комический характер самым ученым вещам. В его передаче вопрос о различных формациях земной коры или, например, о развитии позвоночных животных превращался в весьма веселое происшествие.
Это была краткая история мира, взятая как бы с птичьего полета и развернутая нам профессором Вальдроном в обычной для него ясной и отчасти поэтической форме. Сперва он представил нам нашу планету колоссальным огненным шаром, бешено мчащимся в синеве небес. Затем он заговорил об отвердении земли, о постепенном ее остывании, об образовавшемся уплотнении земной коры и горных пород, о превращении остывающего газа в воду и о постепенно образовывавшейся грандиозной сцене, на которой должна была разыграться непостижимая драма жизни. О самом же зарождении жизни он говорил весьма неопределенно. Что зародыши ее вряд ли могли выдержать эпоху кипения земной коры, для него не представляло сомнений. По его мнению, жизнь зародилась значительно позднее. Обязано ли зарождение жизни остывшим, неорганическим элементам земного шара? Очень возможно. Предположения, что зародыши занесены извне, на метеорах -- мало вероятны. В общем, умный ученый избегал много говорить об этих вещах. Человек еще не может -- по крайней мере, не мог еще до настоящего времени -- создать органическую жизнь из неорганических элементов. Через пропасть, между мертвым и живым, современная химия еще не успела перекинуть мост. Но природа -- куда более сложная химическая лаборатория, которая с помощью могучих сил своих на протяжении тысячелетий могла добиться результатов, совершенно непосильных для слабого человечества. От принципа зарождения жизни вообще оратор перешел к рассмотрению ее первоначальных животных представителей -- слизняков, земноводных, пресмыкающихся и рыб, закончив кенгуру, производящих на свет живых детенышей.
-- Это животное, -- торжественно заявил профессор, -- по справедливости, должно почитаться прототипом млекопитающих, а, следовательно, и всех присутствующих на этом заседании.