Завтра (или вернее сегодня, ибо пока я писал, начало светать) мы сделаем первую попытку проникнуть в эту неведомую страну. Удастся ли мне снова писать и буду ли я иметь когда-либо и впредь эту возможность, не знаю. Как я вижу, индейцы еще здесь, и я не сомневаюсь, что преданный Замбо вскоре придет за письмом. Надеюсь, что оно достигнет адресата.
P. S. Чем больше я думаю, тем безвыходнее представляется мне наше положение. Никакой надежды выбраться когда-либо отсюда. Если бы еще у края пропасти росло хоть одно высокое дерево, мы могли бы снова перекинуть мост, но увы, ближе пятидесяти ярдов не растет ни одного. Мы все вчетвером не в силах были бы сдвинуть с места такое дерево.
Канат, разумеется, слишком короткий, чтобы по нему можно было спуститься. Нет, положение наше безнадежно!
X. Странности появляются
Пока рука моя в состоянии держать этот карандаш, я не перестану записывать все мои переживания и впечатления. Одним нам выпало на долю увидеть этот таинственный мир, а потому я считаю своим священным долгом поделиться с современниками и потомством всеми впечатлениями, пока они еще свежи в памяти и пока судьба, благоприятствовавшая нам до этих пор, окончательно от нас не отвернется. Передаст ли Замбо по назначению эти листки, или же мне удастся каким-нибудь чудесным образом самому довезти их до родины, или их найдет впоследствии какой-нибудь бесстрашный воздухоплаватель, мне знать не дано, но я утешаю себя надеждой, что каким-нибудь образом дневник мой все-таки дойдет до цивилизованного мира и явится бессмертным и классическим примером правдивейшей авантюры.
С того памятного утра, когда Гомец так предательски сделал нас пленниками плато, для нас началась новая эра, хотя не скажу, чтобы первый случившийся с нами инцидент особенно расположил меня в пользу нового мира. Очнувшись на рассвете от краткого сна, слегка освежившего меня после бессонной ночи, я почувствовал острую боль в левой ноге. Оказывается, во время сна брюки мои слегка вздернулись и обнажили краешек голой кожи. И вот прямо на теле, немного повыше чулка, я увидел громадное, пурпурного цвета, насекомое, похожее на виноградинку. Пораженный этим явлением, я нагнулся, чтобы прогнать его, как вдруг, к немалому моему отвращению, насекомое лопнуло у меня между пальцами, сильно брызнув кровью во все стороны. Издав невольный крик, я привлек внимание обоих профессоров.
-- В высшей степени интересный случай, -- промолвил Чалленджер. -- Следовало бы окрестить эту пиявку: "Ixodes Maloni". Надеюсь, вы согласитесь со мной, мой юный друг, что маленькое неудобство, перенесенное вами, ничто в сравнении с увековечением вашего имени в бессмертных анналах зоологии. К несчастью, вы уничтожили этот редкий экземпляр как раз в минуту его насыщения.
-- Какая отвратительная гадина! -- воскликнул я с омерзением.
Насупив в знак протеста брови, Чалленджер умиротворяюще опустил свою мощную ладонь на мое плечо.
-- Не мешало бы вам, молодой человек, раз и навсегда усвоить более научный взгляд на вещи и отрешиться от вздорных предрассудков, -- промолвил он. -- Для человека с философским складом ума, как для меня, например, пиявка с ее ланцетоподобным хоботком и растягивающимся желудком является таким же венцом творения, как какой-нибудь павлин или северное сияние. Меня крайне огорчает ваш пренебрежительный отзыв об этом животном. Будем надеяться, что, при некотором старании, нам удастся раздобыть еще один такой экземпляр.