-- Да, конечно, -- ответила она, стараясь сдержать дрожь в голосе, обрадованная, что музыка уже замолкла и сейчас можно будет отойти от него.
-- Вы так нравитесь мне, -- признался Каупервуд, -- что я непременно должен узнать, нравлюсь ли я вам хоть немного.
В его голосе звучала и мольба, и нежность, и даже грусть.
-- Да, конечно, -- повторила она, стряхнув охватившее ее было оцепенение.
-- И вы это знаете.
-- Мне нужно, чтобы вы были расположены ко мне, -- продолжал он тем же тоном. -- Мне нужен человек, с которым я мог бы говорить откровенно. Раньше я об этом не думал, но теперь мне это необходимо. Вы не знаете, как вы прелестны!
-- Не надо, -- перебила его Эйлин. -- Я не должна... Боже мой, что я делаю.
Она увидела приближавшегося к ней молодого человека и продолжала:
-- Я должна извиниться перед ним. Этот танец был обещан ему.
Каупервуд понял и отошел. Ему стало жарко, нервы его были напряжены. Он понимал, что совершил -- или по крайней мере задумал -- вероломный поступок. Согласно кодексу общественной морали, он не имел права на такое поведение. Оно противоречило раз и навсегда установленным нормам, как их понимали все вокруг -- ее отец, например, или его родители, или любой представитель их среды. Как бы часто ни нарушались тайком эти нормы, они всегда оставались в силе. Однажды, еще в школе, кто-то из его соучеников, когда речь зашла о человеке, погубившем девушку, изрек: