-- А вид у тебя утомленный, -- сказал он, обнимая ее одной рукой за талию, а другой приподнимая ей подбородок. Лицо у нее было бледное, напряженное.
-- Усталость тут ни при чем, -- ответила она трагическим тоном, отворачиваясь от него. -- Только сердце болит. Вот здесь! -- и она прижала руку к груди.
-- Ну, что опять случилось? -- спросил Юджин, подозревая что-то неладное, хотя он при всем желании не мог бы догадаться, в чем дело. -- У тебя что-то с сердцем?
-- Нет, не с сердцем, -- ответила она. -- У меня душа болит... Впрочем, какое это имеет для тебя значение.
-- Что-нибудь случилось, дорогая? -- настаивал он, так как ему было жаль ее. Повышенная чувствительность Анджелы всегда волновала его. Может быть, это игра, а может, и нет. Может быть, у нее настоящее горе, а может быть, она сама его выдумала. Но так или иначе ей от этого не легче.
-- Ну, так как же, Анджела? -- повторил он. -- Видно, дело не только в усталости. А не лучше ли бросить работу и пойти куда-нибудь поесть? Ты немного встряхнешься.
-- Нет, я не в состоянии есть, -- ответила она. -- Работу я пока оставлю и приготовлю тебе завтрак, но сама есть не стану.
-- Но в чем же дело, дорогая? -- не переставал допрашивать Юджин. -- Я вижу, что-то случилось. Но что именно? Либо ты устала и больна, либо что-то стряслось. Может быть, я в чем-либо виноват? Посмотри на меня. Я, да?
Анджела отворачивалась от него и не поднимала глаз. Она не знала, с чего начать, но ей хотелось заставить его мучиться -- так же, как мучилась она сама. Он должен почувствовать свою вину, думала она; если в нем осталась хоть капля стыда, хоть капля жалости, он поймет, как он перед нею виноват. Сейчас, когда она узнала о его позорном прошлом, ее положение просто ужасно. Некому ее любить, и не к кому ей обратиться, -- так круто изменилась вся ее жизнь. Ведь она теперь не та, что была раньше, она человек другого мира, особа с положением. Для своей семьи она уже чужая. Дни, проведенные с Юджином -- в Нью-Йорке, Париже и Лондоне, да и до замужества -- в Чикаго и Блэквуде, совершенно изменили ее взгляды на жизнь. От прежних ее воззрений, как ей представлялось, не осталось и следа, теперь оказаться совсем покинутой, открыть, что тебя не любят по-настоящему и никогда в сущности не любили, что с тобой только играли, что ты была лишь куклой, забавой, -- это было ужасно!
-- О боже! -- вырвалось у нее каким-то криком. -- Я не знаю, что мне делать! Я не знаю, что сказать! Я не знаю, что думать! Если б только я знала, как отнестись к этому!