-- Представьте, мистер Скалджер, мистер Витла хочет убедить меня, что мне нельзя смеяться, -- пожаловалась Сюзанна, протягивая Скалджеру чашку чаю. -- Можно только улыбаться. -- Губы ее раскрылись, и она весело расхохоталась. Юджин невольно рассмеялся вместе с ней. -- Мама (она каждый раз произносила "мама") уверяет, что я вечно хихикаю! Меня, наверно, прогонят отсюда, правда?
Она снова повернулась к Юджину и посмотрела на него своими большими смеющимися глазами.
-- Допускаются, конечно, исключения, -- сказал он, -- и я готов, пожалуй, сделать одно, но ни в коем случае не больше!
-- А зачем одно? -- лукаво улыбаясь, спросила она.
-- Ах, только ради того, чтобы услышать естественный смех, -- протянул он чуть жалобно. -- Чтобы услышать настоящий беззаботный смех. Вы умеете смеяться беззаботно?
Она снова расхохоталась, и он уже собирался сказать, что у нее смех действительно беззаботный, но тут Анджела позвала его слушать Флоренс Рил, которая опять собиралась петь, специально для него. Юджин нехотя отошел от мисс Дэйл, мысленно сравнивая ее с яркой мейсенской статуэткой. Она казалась ему изменчивой в своем совершенстве, как весенний вечер, нежной, трепетной и пленительной, как отдаленная музыка, звучащая в ночи над водой. Он подошел к роялю и, отдавшись чувству легкой грусти, стал слушать романс "Летний ветер веет, веет" в прекрасном исполнении Флоренс Рил.
Юджин слушал и думал о Сюзанне. Его взгляд невольно обращался в ее сторону. Он разговаривал с миссис Дэйл, с Генриеттой Тенмон, с Люком Севирасом, с мистером и миссис Дьюла, с Паялеем Стояном (который был теперь специальным корреспондентом какой-то газеты) и с другими, а сам ни на минуту не забывал о ней. Как она прелестна! Как очаровательна! Если бы еще хоть раз в жизни насладиться любовью такой девушки!
Гости начали разъезжаться, Анджела и Юджин провожали их. Поскольку Сюзанна все еще была занята исполнением своих обязанностей, миссис Дэйл тоже задержалась, продолжая беседовать с Артуром Скалджером. Юджин ходил из студии в переднюю и обратно, поглядывая украдкой на Сюзанну, скромно стоявшую у самовара и чашек. Давно не видел он такого молодого и свежего существа. Она напоминала ему только что распустившуюся белую водяную лилию. Она была свежа, как ветка цветущей яблони, как первая сочная весенняя травка. Глаза ее были ясны, как прозрачный ключ, а кожа -- белее слоновой кости. Ее не коснулись еще ни усталость, ни забота, ни черные мысли, -- все в ней говорило о здоровье и счастье. "Какое лицо!" -- восторгался он, издали наблюдая за ней. -- Трудно себе представить более прелестное создание. Она сверкает, как солнечный луч.
Перед его глазами встал образ Фриды Рот, а из далекого-далекого прошлого вынырнуло воспоминание о Стелле Эплтон.
Молодость, молодость! Что в этом мире может быть прекраснее и желаннее? Что может сравниться с нею? После пыльных грязных улиц, после печального зрелища старости и увядания (морщинки у глаз, складки кожи на шее, массаж, румяна, пудра) вдруг -- настоящая молодость, не только тела, но и души, -- глаза, улыбка, голос, движения -- все молодое. Такое чудо невозможно изобразить на полотне! Кто мог бы на это отважиться? Кому это удавалось?