Утром он нашел в ногах своей койки сверток. В свертке были: темносиний костюм, рубашка, ботинки и носки, хлеб, соль, нож, бутылка с чаем, мыло и чашка, куски сахару. Фуражка, над козырьком которой пришито крылатое колесо. Возможно, это был один из тех, кто сцепляет за рекой немецкие вагоны. Возможно, это он и свистит, подавая сигналы паровозам.
Человек стал приходить сюда через день на рассвете. Тихо приоткроет дверь, положит в ноги сверток с едой и уходит, не сказав ни слова, думая, что Григорий спит. Григорий наблюдает за ним сквозь полузакрытые веки. Что бы он дал за то, чтобы его парализованный язык ожил вдруг хотя на часок и он мог бы сказать: «Подожди, товарищ! Потолкуем. Знаешь, по-человечески, по душам, как говорится у нас». Он задыхается от немой тоски, снова и снова продумывает этот разговор. «Кто же вы, странные, нефрицевские люди? Как называется ваш город?» Но всякий раз незнакомец, чью форму он носит, уходит молча. Потом, в одиночестве, Григорий тщетно старается разгадать эту мудреную загадку.
«Вот видишь, снова маневрируют. Вагон за вагоном перевозят грузы к пристани. Грузы для немцев. Для их войны. Иметь бы здесь под рукой одну пулеметную ленту, один раз нажать крючок.
Нет, я не мог бы стрелять в вас, темносиние люди за рекой! Не мог бы. Я не военная машина, как фрицы. Я должен знать, зачем и почему. У нас каждый человек знает — они вторглись в нашу мирную жизнь, перевернули все вверх дном, сожгли деревни. Разрушили города. А с людьми что сделали? Лучше не спрашивай. Черти проклятые, они и деревьям не дают жить! Спиливают яблони, рубят штыком молодые абрикосовые деревца. Таков фашизм: уничтожает, убивает и человека, и скот, и деревья. Потому, товарищи, мы и бьем фрицев! А вы там, за рекой, как ни в чем не бывало грузите для них вагоны. Что же вы, не знаете их? Или боитесь?»
Уже в сотый раз обращается Григорий к незнакомому городу с этим вопросом. С вопросом, с упреком — с упреком, из-за которого синяя форма жжет ему тело. День за днем он собирается с силами для бегства. На восток.
К своим. К бесстрашным.
Он не знает о том, что и в этом городе бьет урочный час.
Паровоз остановился. Синие ушли с берега. Замолкли сигналы свистков; глядя в щель, Григорий видит только вагоны, подъемные краны, баржи, трубы, торчащие, как ряд штыков. Перед ним зрелище мертвых вещей, которые могут служить кому угодно, а вокруг серые дали пасмурного утра. Он отворачивается от щели, утомленный таким однообразием. Но как раз в этот момент раздаются три ружейных выстрела, Там, за рекой. На пристани. Григорий подскакивает к ближайшей щели. Кто подал этот сигнал надежды? Ему ничего не видно. Он высаживает кулаком прибитую к окну жесть. Осторожность уже ни к чему, раз начали стрелять. Только теперь на сером фоне обнаруживается невидимая до тех пор жизнь.
По крыше темного здания, там, за рекой, бежит человек. Свой человек. Синий. Он что-то держит в поднятых руках. Сердце Григория бешено колотится. Ага, город отвечает! Синие отвечают! Над вагонами и подъемными кранами, над скопищем складов и фабрик, на высоком шесте вьется красное знамя, водруженное рукой синего.
Загадка разрешена. Григорию уже все ясно. Это наш город. Город тех, кто не покоряется, И какое бы имя ни носил он, сердце Григория тянется навстречу ему. Он сразу отгоняет мысль о бегстве, хватает синюю фуражку, прыгает на берег и бежит к мосту. Он уже не один. Многие бегут в том же направлении. Мужчины и подростки. У моста отдельные группы сливаются в толпу. Без оружия. С топорами, с ломами, с камнями или с голыми руками. Но бегут так, словно все вооружены штыками.