В течение этих девяноста двух дней Власте казалось, что внутри у нее кусок раскаленного железа, что ее сжигает какое-то ужасное пламя. Каждый вечер она ходила под решетчатыми окнами тюрьмы. Может быть, он смотрит на меня? А может, и видит, да не узнает…
— Когда Лойин выйдет на волю? — спросила она, угостив часового папиросами.
— Зачем это тебе нужно знать? Видно, демонстрацию готовите?
— Нет. Я… Я… его милая!
Она ужасно покраснела от этого вранья, думала, сгорит со стыда.
— Милая? Вот здорово! Соскучилась, что ли? Ну так приходи вечером, в шесть…
У нее подкашивались ноги от необычайной слабости, когда Петр вышел из тюремных ворот. Как же я подойду к нему… смутилась она, окаменев, как соляной столп. Казалось, он заметил ее с первого взгляда.
Он открыто, от всего сердца улыбнулся, как будто шел с вечеринки, а не из заключения. Из кармана по-прежнему выглядывал синий термос, с которым его арестовали. Как будто он забыл его в кармане. Лойин подошел к Власте, подал ей руку и весело спросил:
— Так это ты меня ждешь?
Она потупила голову, не в силах произнести ни единого словечка. Ее сотрясала до кончиков пальцев, которые он держал в своей руке, странная лихорадочная дрожь.