Сколько шума, сколько возни было в кухне у Лойиновых, когда стали обдумывать программу! Хорошо Пепику! Он может со своими ребятами петь под гармонику все что угодно, вплоть до аллилуйя! А как украсить трактир? И как быть с шутками? Мы должны посмешить людей, ведь мы пообещали это Станде! Все пылали воодушевлением, выдумки росли неожиданно, как грибы после дождя. Знаешь, нарисуй слева Пршемысла Пахаря[45] с плугом и с парой волов, а справа — Гонзу Грунта, как он в прошлом году на тракторе перепахивал непршейовские межи. А внизу напишем: «Как было при Пршемысле Пахаре и как стало в сельскохозяйственном кооперативе при Готвальде!» У белокурого Павла Микши вдохновенно разгорелись глаза-незабудки, уши пылали. Он уже начал пачкать карандашом чистые края газеты, а потом, за недостатком места, и прямо белую скатерть, пока Славка не шлепнула его по рукам.
Ирка Шоун что-то поспешно нацарапал на бумажке.
— Погоди, Павел, нарисуй вот что: наш новый скотный двор, из него выходит стадо красивых коров, и они все должны улыбаться, понимаешь? А внизу можно написать: «Больше молока республике — так мы понимаем политику!»
Но совсем разошедшиеся девушки подняли его на смех:
— Ну, ты вовсе спятил, коровы — и политика! Да разве коровы понимают в политике?
Ирка, смущенный и красный от стыда, мигом скомкал свое отвергнутое предложение.
— Это мы, разумеется, понимаем в политике. Эх вы, умницы, — защищался он отчаянным голосом, — конечно, не коровы!
Пепик Лойин, кроме музыки и пения, взял на себя, так сказать, «технику». Во вторник, возвращаясь после смены, он накупил в Добржине красок полную палитру, чтобы Павел мог приступить к работе, и скупил в магазине чуть ли не весь запас оберточной бумаги. Девчатам он привез гофрированной бумаги — красной, голубой, белой, зеленой, оранжевой, — словом, тоже полмагазина.
— Наделайте лент и кистей, преобразим наш трактир!
— Пепик, ведь ты так все союзные средства поглотишь!