«Айн ман херауф!»[18] — скомандовал я им.
Вылез этот рыжий, Вилли, чуточку обалделый — что-то еще с ним будет? Я говорю:
«Айне штунде зонне!»[19]
Там в затишье хорошо было, солнце жарило изо всех сил, так что немец через минуту и рубашку с себя скинул. Клянусь честью, такого волосатого человека я в жизни своей не видывал! Даже на лопатках у него была такая густая поросль, что хоть гребнем расчесывай. Он просто сопел от блаженства, так хорошо пригрело его солнышко.
«Не вздумай бежать, — говорю я для пущей уверенности, — на месте пристрелю!»
А он вдруг и отвечает, что он человек порядочный и мне бояться нечего, что он не сбежит, сам-де он до армии был на железной дороге машинистом и войной давно уже сыт по горло. И двое других в яме — Килльмайер и Шлехофер — ребята тоже вполне подходящие и их тоже иногда можно было бы выпускать на солнышко. Только лейтенанту нельзя этого позволить, — он сволочь, им уж пришлось его проучить как следует, никакого сладу не было.
«И ворует! — сплюнул он. — Хорош офицер! У Шлехофера вчера хлеб сожрал!»
Так этих троих я время от времени и поощрял солнышком, и при этом мы обсуждали ход военных действий, таи что у меня иной раз руки болели только от одного разговора. И знаешь, к пасхе я их таи вымуштровал, что они получили правильный взгляд на вещи. И они уже всегда сами спрашивали:
— «Also, Herr Darschbujan, wo sind schon die Russen»[20].
— А гестапо их не разыскивало?