— А, это Каракуля! — сказал дистаночный, взглянувши мельком в окно. — Этот…
— Смотри же, Петрунчик, не посрамись! — говорил Атукаев, не слушая Крутолобова.
Каракуля вошел тихо, но не робко, и с какими-то вывертами. Физиономия этого господина была такова, что, взглянувши на нее в первый раз, всякий начнет припоминать: где он видел такую птицу? Совершенно птичий облик! И нос, и рот, и борода у него как-то побежали книзу, согнулись и образовали что-то вроде клюва.
— Кого вам надо видеть? — спросил нетерпеливо граф, когда тот сновал глазами, стараясь угадать, к кому следовало отнестись.
— Я-с к его сиятельству…
— А, вам к графу! Вот граф.
Новоприбывший важно подступил к самому носу Петрунчика.
— Честь имею рекомендоваться… Учитель и даже сочинитель! — проговорил Каракуля, наклоняя левое плечо и вознося правую руку к свертку бумаг.
— Да какой ты, братец, сочинитель? Что ты сочинил? — начал Петрунчик, жмуря один глаз.
— Помилуйте, сиятельнейший граф, не извольте сомневаться в том. Я сочинил, или, лучше сказать, воспел в хореическом размере[292] поэму, под названием «Мой недремлющий сон».