— А вот, — сказал Егорка и поворотил лошадь.
Мы выехали в густой куст ивняка, из-за которого можно было видеть только одни наши головы; местность отсюда открывалась еще явственнее.
Вскоре к порсканью присоединился голос одной собаки.
— Это Будило, — сказал Егорка.
К первому голосу примкнули еще два, такие же басистые.
— Это Рожок и Квокша, — продолжал мой стремянной.
Красные куртки зашевелились в болоте и начали накликать «на горячий»[80].
— Что ж это значит?
— Это еще ничего! Вот кабы Кукла да Соловей!… А вот и он!… Эх, варят[81] … подваливают[82] … Ну, повис на щипце[83]! Теперь, барин, держитесь крепче: лошадь под вами азарная.
Я укоротил поводья, укрепился в седле и взглянул Егорку: он дрожащими руками перебирал узду и выправлял свору; лицо его бледнело, рот был полураскрыт, глаза светились как у молодого ястреба.