— Полноте, господа, кончайте! К чему тут в далекое забегать? Еще собак вздумали портить!… Померяли — и конец… Вы за славу, а мы за вас попридержим. Ты за кого держишь? — спросил меня граф.
— Я? Теперь пока не знаю. А вот взгляну, которая покажется, — отвечал я.
— Ну, и прекрасно! Так идет, что ли, господа? Велите ввести собак.
— Да к чему и вводить? У нас семь пятниц на неделе. А там, пожалуй, чего доброго, еще и разревется, как тюлень на льду, — произнес как-то свысока и самонадеянно Стерлядкин, поднимаясь со стула.
— А ты, щучья п… — начал было Бацов с свойственной ему быстротою и энергией, но граф не дал ему кончить. Все мы приступили к состязателям и уговорили их «мерять собак» просто, а сами вызвались присутствовать в качестве судей и общим приговором утвердить славу за быстрейшей.
Послали привести собак на погляденье. Первого — Азарного — ввел Стерлядкина стремянный на своре. Это была муруго-пегая[99], чистопсовая[100] собака, собранная вполне, рослая, круторебрая, на твердых ногах, но собака скамьистая[101] и с коротким щипцем. Увидевши своего господина, она степенно подошла к нему и положила голову на колено.
Вслед за ним, на свист Бацова, вихрем влетел Карай в комнату и, прыгнув к нему на грудь, заскиглил[102] и замахал хвостом.
— Ох ты мой… шалунок!… — приговаривал Бацов, лаская своего любимца. Карай спустился на пол и начал бегать и обнюхивать. Это была очень породистая густопсовая[103] собака, почти во всех ладах[104]: он был немного лещеват, но с крутым верхом[105] и на верных ногах сухая голова, глаза на выкате, тонкий щипец, хотя немного подуздоват[106]. Глядя на этого, с черною лоснящеюся шерстью и проточиной[107] на лбу, белогрудого красавца, видно было, что он еще не опсовел[108] и по молодости не сложился вполне, но по ладам и «розвязи» нельзя было не предпочесть его Азарному.
— Ну-с, ваше сиятельство, — сказал я полушутя, — если б пришлось попридержать, я бы не отстал Карая.
— И прекрасно, — отвечал Атукаев, — а я, пожалуй, потянусь за Азарным.