— Так вот что, Афанасий, ты останься тут до утра, а завтра пойдешь с охотой вместе… мои плохо знают дорогу; а мы с вечера вышлем подставных лошадей и к обеду как раз в Братовке.
— Слушаю!
— Степан Петрович! Уложи же нас, пожалуйста, пораньше, а завтра и сам пошевеливайся. Надо в самом деле поспешить.
После обеда гости разъехались. К Степану Петровичу начали являться старосты, гуменщик[155], ключник и прочий люд для выслушания его распоряжений. Мы закурили сигары и отправились в сад, где, между прочим, видели и помянутую уже картину. Когда мы вернулись назад, Степана Петровича уже не было в доме: он стоял у дверей одной из кладовых; там при нем отсчитывали окорока, отвешивали муку и разную поварскую провизию. Мы пошли туда и все были свидетелями следующей сцены.
За спиной у Стерлядкина стоял белокурый, с живыми глазами, миловидный мальчик лет пятнадцати, в зеленом охотничьем казакине. Он всхлипывал и утирал рукавом слезы. Услыша этот плач, Стерлядкин обернулся и произнес полусердито и наставительно:
— Пошел, пошел, говорят тебе! Еще расхныкался тут! Другой бы рад был, что оставляют его дома, на печке… Что, за тобой няньку, что ли, возить? Ты рассуди, ведь это не в Осоргино хлопунцом[156] прокатиться… тут, брат, осень на седле сидеть… чичер[157] захватит, разнеможешься… куда тебя девать? Притом же в охоте что будешь делать? Волка отродясь не травливал, лисицы в глаза не видал…
— Помилосердуйте, сударь!… Что ж я опосля того за человек выхожу?… Когда ж я должен научиться? Выходит, мне и век из хлопунцов не вытти!… А вот прикажите только, — я лучше старых балбесов управлюсь с делом…
— О чем он хлопочет? — спросил граф.
— Да вот дурак, оставляю дома, при молодых, так нет, возьми его в отъезжее! Тоже охотника корчит!… Возьми, а там и нянчись с ним! Он думает, что это легкое дело, домашнее…
— Батюшка, ваше сиятельство! Заступитесь!… Нешто я уж так, не человек?… — приступил мальчик.