— Вот звери! — проговорил граф, сходя с балкона к собакам.
— Сколько им? — спросил Бацов, отправляясь вслед за Аукаевым.
— Восьмой месяц.
— Заиркиным не будет; она выметала позднее, — прибавил Васька, — на четырех половопегих[160].
— Ну, что там, разница в двух неделях, — возразил Алеев. — Вот посмотри, Лука Лукич, пара, у Мишки направо, одинакие, с загривинами; только и наследства от моего Дорогого! Они от Лейды. Эти вот Заиркины; те, пятеро, от Вьюги и Поражая.
Граф и Бацов обходили кругом и рассматривали собак с таким вниманием и увлечением, что я больше смотрел на них, нежели на собак, от которых действительно трудно было оторвать глаз.
— Лучше ты мне и не кажи этих цунек (повес, негодных), сердце не будет болеть… — проговорил граф, отчаянно махнув рукой, и пошел обратно на балкон.
— А что? А кобели-то теперь будут без малого аршин в наклоне[161], — прибавил Алеев.
— Мы меряли с Никитой: эти все по тринадцати вершков[162], а этому вот больше…
— Ну, уж ты все вымерял там… Пошел прочь отсюда! — проговорил Атукаев.