-- Да кто тебѣ сказалъ, что у нея бываютъ такія минуты?
-- Что же она такое? съ новымъ недоумѣніемъ спросилъ Тальгофъ. Или она холодна душою? Но, другъ мой, въ этой холодности часто скрывается страстность натуры.
-- Ты все не то толкуешь, Осипъ Карловичъ, возразилъ женихъ въ свою очередь. Мери ни холодна, ни зла, ни пуста, ни капризна. Въ сердцѣ этой дѣвушки есть какая-то неизлечимая складка лишней и вредной свѣтскости. Она заражена страстью къ увеселеніямъ.
-- Фривольностью?
-- Пожалуй хоть фривольностью. Она никогда не бываетъ одна, всѣ ея свѣдѣнія взяты съ чужихъ словъ или изъ личныхъ наблюденій, она мало читала и еще меньше думала о томъ, о чемъ женщинамъ слѣдуетъ думать. Изъ всего міра видѣла она одинъ городъ и изъ этого города крошечный и тѣсный уголокъ. Невѣденіе откровенное и простодушное -- не бѣда, но невѣденіе, замаскированное сухостью и считающее себя всезнаніемъ, всегда возмущало мою душу до самаго дна. Ты не знаешь Петербурга, Тальгофъ, и оттого, чтобъ мои рѣчи были тебѣ понятны, я буду говорить съ тобой какъ съ иностранцемъ. Въ нашемъ городъ много людей хорошихъ, но очень много людей и семействъ тщеславныхъ, самонадѣянныхъ, важно-горделивыхъ, а чѣмъ горделивыхъ, про то одинъ Богъ знаетъ. Всякое семейство; сколько нибудь достаточное и замѣченное, непремѣнно лезетъ въ какіе-то великобританскіе лорды и считаетъ весь родъ человѣческій себя недостойнымъ. Достаточно стоять одной свѣтской ступенькой ниже ихъ для того, чтобъ видѣть на дѣлѣ всю исключительность этого круга, всю его безумную роскошь, все его болѣзненное франтовство. Въ этой части петербургскаго общества, такъ открыто идущаго наперекоръ нашимъ честнымъ русскимъ понятіямъ, нашему русскому гостепріимству и русской терпимости, Марья Александровна имѣла несчастіе родиться. Я долженъ теперь обратиться къ частностямъ, чтобы показать тебѣ одинъ изъ недостатковъ этого круга, въ которомъ она вертится. Я знаю, напримѣръ, друзей ея семейства, графовъ Тальгофовъ, Тальгофовъ и твоихъ родственниковъ. Всѣ они люди честные, хорошіе, и даже этотъ красивый болванъ Павелъ Антонычъ можетъ зваться добрымъ малымъ. A между тѣмъ эти Тальгофы, какъ ты самъ знаешь, не хотятъ знать твоего семейства, не ведутъ съ тобой сношеній и считаютъ тебя за какое-то отребіе рода человѣческаго. Разсуди самъ, по какой причинѣ могутъ они смотрѣть на тебя такимъ образомъ? Они богаты, но вѣдь ты не просишь у нихъ денегъ въ займы. Они имѣютъ связи, но ты не будешь просить ихъ протекціи, объ этомъ они хорошо знаютъ. Какія же условія, какіе законы и причины отчуждаютъ одно семейство отъ другаго? И такъ, вотъ люди и вотъ понятія, посреди которыхъ живетъ Мери. Бѣдное дитя, она считаетъ себя лучезарною звѣздою, разливая свой свѣтъ въ темномъ и тщеславномъ муравейникѣ, до котораго нѣтъ дѣла никому изъ людей! Она думаетъ, что постигла жизнь до тонкости, а между тѣмъ о завтрашнемъ балѣ способна думать болѣе, нежели о цѣлой жизни со мною...
-- О балѣ, о балѣ! съ жаромъ перебилъ Осипъ Карловичъ, наконецъ убѣдившійся въ томъ, что ему удалось постигнуть характеръ Марьи Александровны. И ты, Владиславъ, сердишься на дѣвицу за то, что она думаетъ о балѣ! Думалъ ли ты о томъ, счастливый повѣса, всю свою юность лежавшій на розахъ, что для дѣвицы есть только одна короткая пора торжествъ и веселія. Пусть же она упивается этой порою, милое дитя! Пусть она пока не видитъ жизни безъ блеска, роскоши и великолѣпія! Пусть она тщеславится угожденіемъ свѣта -- развѣ ты способенъ сердиться на ребенка, гордящагося своимъ праздничнымъ уборомъ? Пусть она еще нѣсколько дней кружится въ этомъ вихрѣ, въ этомъ JugendTanz, котораго пустоту она скоро узнаетъ, какъ узнали ее мы съ тобою...
-- Ты-то откуда узналъ эту пустоту? шутя спросилъ Владиславъ, и все-таки лицо его приняло какое-то особенно внимательное выраженіе. Онъ видѣлъ и понималъ, что Тальгофъ говоритъ чепуху, но зналъ, что за чепухой этой, какъ всегда у его пріятеля, мелькнетъ нѣсколько мыслей глубокихъ и совершенно приводимыхъ къ предмету настоящей бесѣды.
-- Оставь ее, повелительно продолжалъ Тальгофъ,-- на свѣтѣ все прекрасно, все нужно: и цвѣты, и однодневныя бабочки! Въ тебѣ еще нѣтъ практическаго пониманія привязанностей, Владиславъ, ты еще молодъ для любви, ты не догадался о томъ, что женщина безъ слабостей -- не женщина, а кукла, что привязанность безъ борьбы и взаимнаго вліянія -- одна жалкая игра, основанная или на злости, или на лицемѣріи. Тебѣ гадка та сфера, гдѣ твоя невѣста блистаетъ и наслаждается, а кто далъ тебѣ право гнушаться этой сферой? Она должна быть вдвойнѣ для тебя занимательна: во-первыхъ потому, что она существуетъ, во-вторыхъ оттого, что она близка къ сердцу близкой тебѣ дѣвушки. Чтобы одолѣть въ борьбѣ, чтобы побѣдить непріятеля, надо съ нимъ встрѣтиться, а не бѣжать съ того поля, гдѣ вы можете съ нимъ сойтися. Не сидя со мной и не передавая мнѣ свои тревоги, подготовишь ты себѣ женщину, неизмѣнную подругу всей жизни. Высказывая ей свои мысли, ты еще не сдѣлаешься ея нравственнымъ Менторомъ. нѣтъ, иди за ней, дай ей руку теперь и она подастъ тебѣ свою, когда на то придетъ время. A до тѣхъ поръ лелѣй свою Мери, старайся дѣлить съ ней ея забавы и понятія, не страшись быть съ ней ребенкомъ. Великій Гёте ребячился съ Беттиной и изъ Беттины вышелъ геній въ образъ женщины.
-- Упаси насъ Богъ отъ женщинъ такого рода! развеселившись замѣтилъ Владиславъ.
-- Что была Гвиччіали до знакомства съ Байрономъ? ребенокъ, и ничего болѣе! Клопштокъ...