Сенковскаго, какъ редактора, упрекали и упрекаютъ въ томъ, что журналъ его не имѣлъ никакого направленія, что въ выборѣ статей, въ критикѣ и такъ далѣе основатель "Библіотеки для Чтенія" не руководился никакими серьозными убѣжденіями. Обвиненіе это, какъ намъ кажется, падетъ само собою, когда наша журналистика получитъ должную зрѣлость, когда мы отвыкнемъ отъ ученической заносчивости и стало быть перестанемъ видѣть направленіе въ безпрестанномъ выкрикиваніи того, что и безъ крика должно быть извѣстно всякому просвѣщенному человѣку. Относительно русской литературы, взгляды Сенковскаго дѣйствительно могутъ быть оспориваемы, какъ мы уже показали въ своемъ мѣстѣ, но не то съ его задачею, какъ редактора, стоящаго въ головѣ полезнѣйшаго, имъ созданнаго иностраннаго обозрѣнія. О. И. дѣйствительно любилъ шутить надъ сантиментальнымъ направленіемъ, въ которое стали вдаваться германскіе писатели его времени, онъ безжалостно издѣвался надъ соціальными тенденціями новой французской литературы, но изъ этого еще не слѣдуетъ, чтобъ онъ имѣлъ въ себѣ хотя частицу обскурантизма или антипатіи къ разумному движенію. Сердце его лежало къ Англіи, къ твердымъ и прочнымъ понятіямъ британскихъ мыслителей, къ теоріямъ равно удаленнымъ и отъ вреднаго застоя и отъ лихорадочныхъ порывовъ въ область утопіи. Онъ не навязывалъ этихъ понятій читателю, не трубилъ о нихъ на каждой страницѣ своего изданія (вѣрное средство испошлить всякое хорошее воззрѣніе), не хватался за статьи, въ которыхъ они только одни проводились, для всего этого О. И. былъ и слишкомъ уменъ, ІІ слишкомъ спокоемъ, и слишкомъ остороженъ. Направленіе его журнала можетъ быть оцѣнено лишь судьею очень хладнокровнымъ"очень внимательнымъ, его не схватишь изъ одной книжки "Библіотеки", наудачу выбранной; его не оцѣнишь въ торопливой статейки. Еслибъ Сенковскій не имѣлъ никакихъ убѣжденій, мы имѣли бы въ его журналѣ, какъ иностранномъ обозрѣніи, рядъ статей или противорѣчащихъ одна другой, или отмѣченныхъ однимъ фальшивымъ направленіемъ. И въ Англіи, и въ Германіи, и во Франціи тридцатыхъ годовъ водилось множество обскурантовъ, рыцарей старины, безнадежныхъ скептиковъ, многіе изъ этихъ людей обладали значительнымъ талантомъ; отчего же ихъ труды по переводились, не компилировались и не выхвалялись въ "Библіотеки для Чтенія"? Отчего весь журналъ (какъ иностранное обозрѣніе) проникнутъ однимъ и тѣмъ же спокойнымъ, просвѣщеннымъ, благороднымъ духомъ, который, скажемъ мимоходомъ, воспитываетъ юную еще публику лучше всякихъ пиѳическихъ дифирамбовъ? Если намъ объявитъ, что все это было дѣломъ случая, то мы будемъ вправѣ отвѣтить: почему же случай подобнаго рода является лишь въ журналахъ, находящихся подъ самою просвѣщенною редакціею, и тотчасъ же исчезаетъ въ тѣхъ изданіяхъ, гдѣ дѣла ведутся небрежно или переходятъ въ руки людей мало образованныхъ? Наконецъ, въ поясненіе роли О. И., какъ журналиста, мы позволимъ себѣ привести на память нѣсколько словъ изъ давнишней бесѣды нашей съ лицомъ, пользующимся великой любовью со стороны всѣхъ просвѣщенныхъ современниковъ {Профессоръ А. В. Н.}, лицомъ, имѣвшимъ самыя многоразличныя дѣла съ Сенковскимъ, какъ редакторомъ, и до послѣдняго времени сохранившаго къ нему дружескія отношенія. "О. И. говорило намъ это лицо, не понимали и теперь не понимаютъ. При многихъ странностяхъ, онъ не только былъ человѣкомъ здраваго и просвѣщеннаго воззрѣнія на вещи, но былъ имъ всегда, во всѣхъ своихъ журнальныхъ дѣлахъ, во всѣхъ обстоятельствахъ своей дѣятельности. Онъ не увлекался крикомъ и фантазіями, но за свои идеи держался крѣпко, упорно, неотступно. И видѣлъ и имѣлъ съ нимъ важнѣйшія дѣла въ ту пору, когда его понятія были перетолкованы въ худую сторону, когда его журналъ подвергался нерасположенію людей сильныхъ -- въ это время Сенковскій не измѣнилъ себѣ ни однимъ словомъ, ни одной строкою. При его умѣ и изворотливости, ему было легко польстить одному, угодить другому, тиснуть ловкую статейку, которая сняла бы съ него часть незаслуженнаго имъ нареканія, онъ не сдѣлалъ и не желалъ сдѣлать ничего подобнаго. Онъ любилъ просвѣщеніе и служилъ ему вѣрой и правдою. Онъ зналъ, что не употребляетъ во зло ни одного изъ нравъ, ему данныхъ, и зная это, уже не склонялся ни къ какимъ уступкамъ. въ этомъ отношеніи онъ былъ журналистомъ истинно европейскимъ, спокойнымъ въ своей твердости и непреклоннымъ въ своей умѣренности."
Таковъ былъ О. И. въ исполненіи высшихъ обязанностей русскаго журналиста,-- но чтобъ оцѣнить всѣ его необыкновенныя достоинства какъ редактора, нужно имѣть понятіе о вседневныхъ трудахъ, обусловленныхъ его призваніемъ. По этой части мы имѣемъ возможность сообщить читателю нѣсколько подробностей, истинно характеристическихъ. Не задолго до кончины Сенковскаго, намъ случилось взять изъ его библіотеки коллекцію старыхъ англійскихъ журналовъ, являвшихся въ свѣтъ во время наибольшаго успѣха, "Библіотеки для Чтенія". Пробѣгая эти "обозрѣнія", "магазины" (magazines) и періодическія энциклопедіи, мы, такъ сказать, были перенесены въ мастерскую журналиста-Сенковскаго, къ блистательной порѣ его редакторской дѣятельности. Намъ сдѣлался ясенъ главный трудъ его жизни, передъ нами раскрылась вся тихая, темная, никѣмъ не оцѣненная особенность его журнальныхъ занятій. Каждая книжка этихъ забытыхъ, разрозненныхъ, запыленныхъ изданій служитъ памятникомъ заботливости, неусыпности, трудолюбія какими обладалъ бывшій редакторъ "Библіотеки для Чтенія". Всѣ статьи прочитаны, исчерчены справками и дополненіями, указаніями для (компиляторовъ, поясненіями для читателя. Во многихъ мѣстахъ, многословныхъ или не близко относящихся къ главному предмету статьи, цѣлыя страницы текста зачеркнуты и замѣнены умнымъ, оживленнымъ сокращеніемъ всего въ нихъ сказаннаго Почеркъ Сенковскаго, почеркъ такъ намъ памятный, вездѣ пестритъ собой поля книжки, всегда четкій, всегда ровный, всегда щеголеватый. И что замѣчательнѣе всего: и поправки, и сокращенія, и вставки, и прибавленія редактора -- всѣ на англійскомъ языкѣ, самомъ легкомъ и правильномъ, безъ одной грамматической ошибки, безъ одного сколько нибудь тяжелаго оборота рѣчи! Сенковскій не хотѣлъ дѣлать своихъ замѣтокъ по русски, для того чтобъ его слогъ не составилъ диспарата съ слогомъ переводчика, къ тому же онъ такъ зналъ иностранные языки, что кажется ему ничего не значило даже думать по-французски, по-нѣмецки, по-англійски. Занимаясь своимъ журналомъ О. И. не хотѣлъ признавать въ трудѣ редактора ни излишествъ, ни гибельной роскоши. Пока въ немъ жила энергія, онъ не берегъ себя и не гонялся за отдыхомъ. Немногіе изъ страшнѣйшихъ учоныхъ тружениковъ провели безъ сна столько ночей, сколько ихъ провелъ веселый и остроумный баронъ Брамбеусъ. Онъ не берегъ своихъ силъ, онъ обращалъ ночь въ день и для капитальнаго труда, и для передѣлки плохой повѣсти, и для того, чтобъ подбавить жизни въ мелкія статейки своей смѣси. Никогда не обладая желѣзнымъ здоровьемъ, имѣя всѣ средства беречь себя и трудиться въ мѣру, онъ не думалъ ни о здоровьѣ, ни о раздѣленіи своего нескончаемаго труда съ надежнымъ помощникомъ. Природа наконецъ взяла свое, и разъ поднявши свой голосъ, сдѣлала дѣло разрушенія съ безжалостью и неумолимостью. Выпустивши перо изъ рукъ Сенковскій выпустилъ его навсегда. Однажды переставши быть редакторомъ, онъ понялъ, что ему предстоитъ навсегда проститься съ своей любимой, славною дѣятельностью. Съ первой своей серьозной болѣзнью и редакторъ Сенковскій, и баронъ Брамбеусъ умерли для русской литературы.
Мы познакомились съ покойнымъ О. И. въ 1849 году, въ періодъ его полнаго литературнаго бездѣйствія. Едва сблизившись съ нимъ, уже можно было сказать, что періодъ этотъ будетъ постояннымъ, неизмѣннымъ, необходимымъ. Какъ для многихъ людей, сходныхъ съ нимъ по характеру, для Сенковскаго слова все или ничего служили всегдашнимъ девизомъ. Разрушенное здоровье его не допускало излишествъ труда, а труда расчетливаго и скупого онъ не могъ понять до конца жизни. Гостепріимный хозяинъ, остроумнѣйшій собесѣдникъ, надежный совѣтникъ и пріятель, онъ уже не былъ ни редакторомъ, ни даже литераторомъ. Онъ читалъ мало -- чтеніе раздражало его нервы, будило воспоминаніе прежней могучей работы, питало въ немъ вредные позывы на неумѣренную дѣятельность мысли. Писалъ онъ еще менѣе, писалъ по необходимости, почти съ отвращеніемъ: ему былъ тягостенъ литературный застой того времени, нападенія разныхъ цѣнителей на его личность не возмущали его нимало, но они поддерживали въ немъ давнишній его предразсудокъ о незрѣлости, ребячествѣ и заносчивости русской литературы. Предразсудокъ этотъ укоренялся въ умѣ его все болѣе и болѣе -- рѣдко высказывая свои мнѣнія по этой части, онъ носилъ ихъ въ себѣ и тихо скорбѣлъ о томъ времени, когда его силы не поддавались недугу, когда его голосъ слышенъ былъ по всей читающей Россіи, дорогъ и понятенъ всѣмъ просвѣщеннымъ людямъ. Литературная несообщительность Сенковскаго и та британская shyness, о которой мы упоминали, полагали какую-то непереходимую грань между нимъ и литераторами новаго поколѣнія, изъ которыхъ многіе питали къ нему непритворную привязанность. Одно время (между 1848 и 1853 годами), О. И. дружески сходился съ цѣлымъ кругомъ молодыхъ литераторовъ, между которыми находились и поэты, и библіографы, и повѣствователи, и даже редакторъ одного изъ новыхъ журналовъ. Въ то время онъ еще могъ бы сгруппировать около себя таланты, придать новыхъ силъ гибнущей "Библіотекѣ для Чтенія", но самъ журналъ уже давно не занималъ собою О. И. Твердый въ своемъ девизѣ, онъ хотѣлъ, чтобъ на его долю доставалось "все или ничего" въ журнальной дѣятельности. Не пренебреженіе къ дѣлу, а недугъ, изнуряющій и неизцѣлимый, вотъ разгадка его пассивной жизни въ послѣдніе годы, его недѣятельности между болѣе молодымъ поколѣніемъ, которое хотя часто поперечило его прежнимъ воззрѣніямъ, но на самомъ дѣлѣ всегда уважало личность и заслуги Сенковскаго. Самая арена прежнихъ успѣховъ опротивѣла О. И., и это чувство не было чувствомъ предосудительнымъ: ветеранъ, изнуренный и измученный, не могъ безъ тяжелаго чувства глядѣть на поле битвъ, прославившихъ его молодость. Сверхъ того, болѣзнь Сенковскаго, по сущности своей, всегда располагала его къ ипохондріи и преувеличенно-печальнымъ помысламъ. Баронъ Брамбеусъ, такъ шутливый въ разговорахъ, такъ блистательно остроумный въ своихъ Фельетонахъ, несъ обычный крестъ людей, прославленныхъ за остроуміе. Публика и поклонники считали его эпикурейцомъ, весельчакомъ, всегда смѣющимся Демокритомъ, говоруномъ, исполненнымъ великой вѣры въ свои силы; на самомъ же дѣлѣ онъ былъ, подобно Мольеру въ старое и Теккерею въ наше время, человѣкомъ наклоннымъ къ меланхоліи, писателемъ, часто сомнѣвавшимся въ великой силѣ, данной ему отъ Бога.
А ему нельзя было, ему не слѣдовало сомнѣваться въ этой силѣ. Не бравши пера въ руки, не изнуряя себя трудами, въ злѣйшую нору болѣзни и видимаго безсилія, Сенковскій все-таки могъ бы приносить огромную пользу родной словесности, потому что онъ оставался просвѣщеннѣйшимъ человѣкомъ и опытнѣйшими журналистомъ своего времени. Его взглядъ никогда не терялъ своей мѣткости, всѣ его замѣтки о текущихъ литературныхъ явленіяхъ отличались разительной проницательностью, и очень часто его рѣдкія, небрежныя сужденія, высказанныя изустно, безъ всякаго приготовленія, имѣли въ себѣ что-то истинно глубокое. Онъ могъ бы, не выходя изъ своего кабинета, направлять труды цѣлаго круга сотрудниковъ, противодѣйствовать всему дѣйствительно смѣшному и ученическому въ нашей журналистикѣ, могъ бы, однимъ словомъ, дать новую жизнь когда-то любимому, но безнадежно заброшенному имъ журналу. Этого О. И. не хотѣлъ сдѣлать -- подъ вліяніемъ болѣзни, онъ видимо преувеличивалъ свою отсталость отъ покой литературы. Можетъ быть, онъ боялся, что возобновленіе редакторскихъ трудовъ для него не ограничится одной пасенной дѣятельностью совѣтника, что оно перейдетъ въ излишество и приведетъ съ собой ожесточеніе недуга, и намъ кажется, что такое опасеніе было основательно. Сенковскій, какъ истинный воинъ просвѣщеннаго слова, не могъ трудиться въ половину. Онъ не разъ говорилъ, когда заходила рѣчь о малой его производительности въ послѣдніе годы: "я могу умереть надъ работой, но я не въ силахъ писать по клочкамъ, писать по немногу, не въ силахъ писать, хворая и откладывая работу день за день.
1858.