Въ одномъ я могъ назваться честнымъ передъ своею совѣстью: я не притѣснялъ крестьянъ, ни оброчныхъ, ни находящихся на натуральной повинности. Тѣлесное наказаніе я помню у насъ одно, и только одно: Василій Сидоровъ, осьмнадцатилѣтній парень, по желанію міра былъ высѣченъ два года тому назадъ, за побитіе своего восьмидесятилѣтняго родителя. Крестьяне были зажиточны, оброкъ не великъ, на барщину рабочіе выходили въ восемь часовъ утра. Становые и иные, пьющіе кровь, лица по годамъ не заглядывали въ Петровское.
Треть оброка пропадала въ ежегодной недоимкѣ, и никогда я ее не взыскивалъ.
Иные лѣнивцы, два бывшихъ ополченца, и родственники бурмистра, почти никогда не являлись на работу; никакихъ побудительныхъ мѣръ но этой части не принималось.
Кажется, все было какъ слѣдуетъ быть у снисходительно-гуманнаго землевладѣльца, съ дѣтства ненавидящаго крѣпостное право и съ восторгомъ встрѣчавшаго каждый слухъ о его уничтоженіи. И между тѣмъ я чувствовалъ себя, можетъ быть, въ первый разъ жизни, глубоко чувствовалъ себя человѣкомъ дряннымъ и несправедливымъ. Подъ гуманностью моею крылась мертвенная лѣнь; подъ кротостью -- полная неправда. У сосѣда Петра Ивановича, въ жизнь свою не думавшаго ни о крѣпостномъ и ни о какомъ иномъ правѣ, крестьяне были далеко зажиточнѣе моихъ; старушку Панкратьеву, исполненную самыхъ застарѣлыхъ понятій, ея крестьяне любили, мои же питали ко мнѣ... какое-то чувство нечуждое сожалѣнія. Въ ихъ глазахъ я даже не былъ человѣкомъ неспособнымъ на зло, ибо моя вялость и безтолковая снисходительность приносили съ собой зло самое положительное. Честный ли мужикъ выигрывалъ отъ прощенной недоимки? Честный мужикъ мирно вносилъ свою часть, и даже въ затруднительныхъ обстоятельствахъ не лѣзъ ко мнѣ за отсрочкой. Вся премія выдавалась гулякамъ и пройдохамъ; всякій труженикъ это зналъ и говорилъ, что у насъ нѣтъ правды. Отъ работъ уклонялись люди не имѣвшіе правъ на снисхожденіе, и смирный Иванъ пахалъ поле, хорошо зная, что кумъ его Власъ въ это время лежитъ на печкѣ. Такъ шли дѣла у меня, и такъ, къ сожалѣнію, шли они у тысячи добрыхъ помѣщиковъ почти что презираемыхъ ихъ крестьянами. И я и помѣщики эти, мы были убѣждены, что иначе и быть не можетъ, что при крѣпостномъ правѣ всякое улучшеніе управленія невозможно, что просвѣщенный владѣтель человѣческихъ душъ обязанъ сидѣть сложа руки, и не допускать у себя лишь вопіющихъ беззаконій. Мы забыли святое правило о томъ, что подъ всякимъ, самымъ дурнымъ закономъ, до его отмѣны -- человѣкъ долженъ оставаться существомъ трудящимся и твердымъ. Мы слишкомъ думали о принципѣ, покрывая себя стыдомъ во всѣхъ подробностяхъ практической жизни. Глядя на небо, мы не замѣчали, что націи ноги вязнутъ въ болотѣ, между тѣмъ, какъ другіе путники, умѣющіе глядѣть себѣ подъ ноги, даже но болоту шли безопасно и ровно.
Мысли мои становились мрачнѣе и мрачнѣе, наконецъ они стали просто меня мучить. Я обрадовался когда дверь заскрипѣла, и въ комнаткѣ показалась фигура моего кучера.
-- Все готово-съ, сказалъ онъ, поднимая съ полу мой дорожный мѣшокъ, и заключавшееся въ немъ Положеніе.
-- Постой, сказалъ я, поглядѣвъ на часы.-- Я обѣщался ночевать у посредника, еще доѣдемъ засвѣтло. Здѣсь на станціи можно достать чаю; скажи, чтобы мнѣ подали.
Кучеръ вышелъ и вернулся съ страннымъ извѣстіемъ. Новый смотритель Станціи не только объявилъ, что въ вокзалѣ не дозволяется, что-либо пить и ѣсть, но что я долженъ сейчасъ же очистить комнату, которая запрется.
Помня любезность и услужливость прежняго смотрителя, я отворилъ дверь и очутился передъ новымъ... То былъ красивый молодой человѣкъ, какъ кажется, проникнутый величіемъ своего званія и мундира съ серебряными украшеніями. На мой вѣжливый протестъ онъ отвѣчалъ положительнымъ отказомъ.-- Вы пробыли въ вокзалѣ (вокзалъ состоялъ изъ комнаты съ диваномъ и пятью стульями) болѣе получаса. Долѣе оставаться вы не можете. Чаю здѣсь нѣтъ; вы можете его найдти на постояломъ дворѣ, рядомъ.
Онъ приложилъ руку къ фуражкѣ, и исчезъ, какъ мимолетное видѣніе.