-- Ужь коли лѣзешь толковать, такъ говори дѣло! присоединились еще два или три голоса.
Ораторъ отошелъ въ сторону, разсерженный и недовольный.
-- Ну, какъ же мы кончили? обратился я къ сходкѣ: -- времени терять нельзя, дѣло къ сѣнокосу подходитъ. Сегодня вечеромъ я посылаю къ посреднику; если вы отъ себя хотите переговорить съ нимъ, выберите кого знаете.
Одинъ изъ стариковъ, можетъ быть наскучивши переговорами, сказалъ свое слово, не знаю, въ какой мѣрѣ справедливое.
-- Мы отъ васъ, батюшка Сергѣй Ильичъ, обидъ никогда не видали: за чтожь и теперь станемъ мы вамъ не вѣрить.
Слова старика окончательно раззадорили Кондратія Егорова. Не сдерживая вспыльчивости, онъ снова выдвинулся впередъ и сказалъ обращаясь ко мнѣ:
-- Нѣтъ ужь, ваше высокоблагородіе, лучше мы сами вечеромъ сходимъ къ посреднику. Если какой-нибудь старикъ, дуралей, хочетъ возить навозъ, вози онъ его хоть на своей шеѣ, а насъ ужь увольте. Мы сами потолкуемъ съ кѣмъ надо, а эдакъ ваше высокоблагородіе съ Владиміромъ Матвѣичемъ еще не такую штуку выкинете на нашу голову!
Единогласный, и на этотъ разъ несомнѣннно не одобрительный ропотъ сходки, смягчилъ часть оскорбленія, мнѣ нанесеннаго. Крестьяне имѣли основаніе считать меня чѣмъ угодно: ѳетюкомъ, лентяемъ, французомъ, гордецомъ, только не лжецомъ и не плутомъ. Оброчникамъ, у которыхъ оброкъ и смѣшанная повинность около тридцати лѣтъ оставались одни и тѣ же, не было поводовъ къ недовѣрію. Можетъ быть, ихъ затронуло и дурное слово о Матвѣевѣ, столько же популярномъ повсюду, сколько Десятникова была непопулярна. Задорнаго оратора втащили въ толпу и уже изъ нея не выпускали; я этому былъ радъ, потому-что иначе былъ бы долженъ отвѣчать ему и явиться чѣмъ-нибудь изъ двухъ, или сердитымъ бариномъ, или несчастливцемъ, плачущимся на недовѣріе, ему оказанное. Обѣ роли казались равно отвратительными. Окончательные переговоры затѣмъ длились не долго. Рѣшено было, что сельскій старшина съѣздить къ посреднику и на утро доставитъ отъ него письменное рѣшеніе.
Сходка разошлась. Меня позвали пить чай, но я не могъ проглотить ни одного глотка: совершенное отсутстіе аппетита дало мнѣ понять, что я глубоко огорченъ и взволнованъ. Спутанныя мысли и горькія ощущенія начали выясняться только когда я снова вышелъ изъ дома и пробрался въ рощу за садомъ. По всѣмъ понятіямъ, житейскимъ и нравственнымъ, я былъ оскорбленъ безъ всякой возможности честнаго отмщенія. Передъ сотнею людей, человѣкъ, которому я не сдѣлалъ никакого зла, наговорилъ мнѣ дерзкихъ словъ, и не только заявилъ сомнѣніе въ моей честности, но прямо призналъ меня способнымъ на обманъ и плутню. Можетъ быть я ошибаюсь, черезъ столько мѣсяцевъ провѣряя свои ощущенія, но мнѣ помнится, что въ моемъ гнѣвѣ не сидѣло никакихъ помѣщичьихъ побужденій. Будь на мѣстѣ крестьянина Кондратія Егорова самый великосвѣтскій князь во всей вселенной, я бы чувствовалъ совершенно ту же нравственную боль, съ тою только разницей, что возлѣ болѣзни нашлось бы и лекарство, что съ княземъ можно было разсчитаться, какъ угодно и когда угодно. Съ Кондратіемъ Егоровымъ, какъ съ непріятелемъ, еще не вышедшимъ изъ зависимости отъ моего лица, какъ съ человѣкомъ, по своему положенію и воспитанію, не способнымъ къ защитѣ на равныхъ правахъ,-- какой могъ быть разсчетъ за нанесенную мнѣ обиду? Я сознавалъ, что въ настоящемъ случаѣ мнѣ дѣлать нечего, въ то же время очень хорошо понимая, что неизбѣжное бездѣйствіе совершенно вредно. Изъ сотни крестьянъ, бывшихъ на сходкѣ, девяносто девять убѣждены, что я оробѣлъ передъ крикуномъ, а сотый, что я какой-то себѣ чудной, да и только. Кромѣ какого нибудь десятка парней, вся сходка получила бы ко мнѣ нелицемѣрную симпатію, еслибъ я послѣ дерзкихъ словъ Кондратія Егорова, приколотилъ его нещадно, наперекоръ человѣческому чувству и всѣмъ запрещеніямъ Положенія. Самый неодобрительный ропотъ, которымъ сходка встрѣтила дерзость оратора, ропотъ, сперва меня утѣшившій, былъ зн а комъ чуть ли не обиднымъ скорѣе, чѣмъ пріятнымъ. Міръ счелъ долгомъ заступиться за того кто самъ, по его мнѣнію, не умѣетъ за себя заступиться. Я не искалъ никакихъ преобладаній надъ міромъ; но мнѣ вовсе не хотѣлось, чтобъ онъ заступался за меня какъ за малаго, не смѣлаго ребенка. А случись еще двѣ, три исторіи въ родѣ сегодняшней, и я прослыву нетолько ребенкомъ, даже юродивымъ. Никогда еще мнѣ не приходилось быть въ такомъ проклятомъ столкновеніи между принципами и жизнью, моральными законами и безтолковостью житейскихъ явленій. Дѣло смягчалось только однимъ соображеніемъ: много думать о немъ не приходилось, потому-что поправленіе оказывалось невозможнымъ. Не могъ же я вызвать на дуэль Егорова, или устроить между нимъ и мною ораторское состязаніе на форумѣ села Петровскаго передъ созваннымъ міромъ!
За обѣдомъ я передалъ сестрѣ всю исторію утреннихъ переговоровъ и шутя замѣтилъ (печальная была эта шутка), что теперь, по всей вѣроятности, моя репутація окончательно погибнетъ и между помѣщиками, и между крестьянами. Въ отвѣтѣ своемъ, Вѣра проявила весь женскій тактъ, за который ее всюду такъ цѣнили. Онъ нея нескрылось мое волненіе, она искренно желала успокоить меня и достигла своей цѣли, не сказавши ни одного несправедливаго слова.