-- Не станетъ, ужь это какъ Богъ святъ!
-- Такъ какъ же не растолковалъ ты крестьянамъ...
-- Батюшка Сергѣй Ильичъ, вступилъ въ разговоръ Власъ Васильевъ;-- тутъ растолковывать нечего. Вчера ты далъ покуражиться Кондрашкѣ Егорову, а сегодня тридцать горлановъ хотятъ надъ тобой куражиться. Спустить сегодня, такъ и барщина разойдется; да и какъ съ нея работу требовать, когда оброчникамъ дана льгота? Ты знаешь, что я мужика не тѣсню и зла ему не дѣлалъ, а тутъ мямлить нечего, вели заложить телѣгу, да отошли Кондрашку къ исправнику.
-- Что къ исправнику? перебилъ сельскій старшина.-- Къ посреднику ближе. Владиміръ Матвѣичъ смиренъ, а прикрутитъ лучше твоего исправника.
-- А пуще всего, батюшка, продолжалъ староста Власъ: -- избавь ты и меня, и міръ, и сельскаго старшину отъ этого Егорова Кондратья. Мы отъ тебя не выйдемъ, пока ты не велишь намъ его связать и отправить куда ужь тамъ придется.
Какъ ни нужно было поскорѣе условиться насчетъ неповиновенія оброчниковъ, но оградить молодого и неосторожнаго крикуна отъ совершенной погибели мнѣ казалось нужнѣе. Для меня вся потеря ограничилась бы нѣсколькими сотнями рублей на наемъ рабочихъ, даже предполагая, что оброчники не образумятся; Кондратія же его азартный поступокъ велъ къ уголовному наказанію. Съ помощію Положенія и законовъ, я пытался передать Власу и старшинѣ всю жестокость ихъ просьбы, но они понимали дѣло и безъ толкованія: безжалостность этихъ двухъ людей, можетъ быть самыхъ разумныхъ во всемъ селѣ, меня поразила.-- Знаемъ, что ему придется круто, сказали Власъ и старшина, ни мало не заминаясь: да будетъ хуже, если изъ-за него на вотчину полиція наѣдетъ! Мнѣ живо припомнилась другая исторія, случившаяся года за три, исторія тоже замѣчательная по бѣзжалостности, не однихъ сельскихъ властей, но всего міра. Больного и почти слѣпого бобыля, Антона Семенова, сосѣди заподозрили въ корчемствѣ и уличили: извѣстно, какія бѣды влечетъ за собой для цѣлаго селенія корчемство, еслибъ его какъ нибудь пронюхало винное начальство. Міръ собрался, и положилъ, отобрать избу и огородъ Антона, его же выгнать на большую дорогу и не пускать въ село на вѣчное время. Не безъ большихъ хлопотъ удалось старостѣ Власу устроить это дѣло и снасти провинившагося отъ шатанья по міру.
Видя, что всѣ мои доводы во поводу Кондратія Егорова возбуждаютъ лишь одно презрѣніе въ старшинѣ и Власѣ, я рѣшительно объявилъ, что до пріѣзда посредника не намѣренъ принимать никакихъ мѣръ, строгихъ или не строгихъ. "Отъ одного утра мы еще не пропадемъ, сказалъ я. Если толки не кончены, то прочитайте оброчникамъ записку Владиміра Матвѣича на мое имя: узнавъ, что онъ самъ будетъ на мѣстѣ, они можетъ быть поберегутся. А затѣмъ ступайте съ Богомъ и оставьте дѣло до его пріѣзда."
Старики ушли, взявъ записку съ ворчаньемъ и неудовольствіемъ, а я остался одинъ, въ самомъ дрянномъ и тревожномъ состояніи духа. "Лучше бы мнѣ растерять весь дохода, за годъ, или продать имѣніе за безцѣнокъ, думалъ я, нежели попасть въ такую яму! Вотъ тебѣ и добрый совѣтъ -- не давать льготъ ничтожныхъ. О моихъ хорошихъ намѣреніяхъ насчетъ составленія грамоты никто не знаетъ, а изъ-за мелкаго вопроса я въ необходимости или осрамиться въ конецъ, или поднять скверное дѣло по случаю общаго неповиновенія. Легко быть общимъ благодѣтелемъ, сидя у себя въ кабинетѣ, но тамъ, гдѣ слабость клонитъ къ неустройству, и ограждая одною, ведетъ къ бѣдствію для многихъ, имѣю ли я право ограждать виноватаго? Не обязанъ ли я, но смыслу самого Положенія, предоставить все дѣло его законному ходу, тѣмъ болѣе, что законъ самъ выгораживаетъ меня отъ всякой роли при столкновеніяхъ, подобныхъ сегодняшнему?" Послѣднее соображеніе сильно меня искушало, но я ему не поддался. Кромѣ того, что послѣ вчерашняго дня я былъ совѣстью моею обязанъ не принимать никакихъ мѣръ во вредъ Егорову, какой-то внутренній голосъ говорилъ мнѣ, что молодого питерскаго бахвала нельзя смѣшивать съ людьми злонамѣренными, желающими безпорядка и подстрекающими другихъ на безпорядокъ. Въ такихъ размышленіяхъ проходило для меня утро, можетъ быть самое скверное въ моей жизни. Посредника я ждалъ съ нетерпѣніемъ и между тѣмъ боялеи его прибытія. Я зналъ, что Матвѣевъ, какъ человѣкъ закона и человѣкъ дѣла, питалъ порядочное презрѣніе къ нравственнымъ дилеммамъ и общимъ соображеніямъ, къ которымъ такъ наклоненъ человѣкъ слова. Меня онъ считалъ съ основаніемъ можетъ быть, за доброю чудака, который, занимаясь иностранною политикой и современною книжной болтовней, не знаетъ русской жизни ни на волосъ. Сверхъ того онъ былъ вспыльчивъ, и я не посовѣтовалъ бы ни самому могущественному, ни самому беззащитному изъ людей назвать одну строку его руки облыжною. Припомнивъ это, я сообразилъ, что Власъ и сельскій старшина, при появленіи Матвѣева у околицы, не преминуть передать ему приключенія утра. Надо было предупредить ихъ усердіе я велѣлъ сѣдлать лошадь, чтобы ѣхать навстрѣчу посреднику.
Когда я выходилъ на крыльцо и готовился сѣсть на лошадь, по дорогѣ, ведущей къ паровому полю и скотному двору, быстро проѣхало большое количество народа вг двуколесныхъ телѣгахъ. Вслѣдъ за тѣмъ у воротъ показались староста Власъ и сельскій старшина съ лицами прояснившимися.
-- Выѣхали, батюшка, сказалъ Власъ Васильевъ, возвращая мнѣ записочку посредника: -- чуть узнали, что будетъ сюда Владиміръ Матвѣичъ, присмирѣли мигомъ.