Чтобы не поселять въ читателѣ чувствъ заслуженнаго презрѣнія къ слабости моего характера, я умолчу о доводахъ, которыми непосѣдливый Иванъ Петровичъ склонилъ мени отвѣчать согласіемъ на предводительское приглашеніе. Поѣздка предстояла неблизкая, верстъ почти за тридцать, но грѣхъ мой смягчался тѣмъ обстоятельствомъ, что въ Петровскомъ подоспѣлъ храмовой праздникъ, и съ нимъ, какъ водится, должны были соединиться три дни непристойной попойки, при полной остановкѣ всѣхъ полевыхъ работъ. Итакъ, къ полному торжеству добродушнаго сосѣда, бричку его отправили впередъ на всякій случай; мой экипажъ велѣли закладывать; въ дорожный мѣшокъ положили, для непредвидѣнныхъ казусовъ, бутылочку съ порошкомъ отъ насѣкомыхъ; и когда всѣ приготовленія кончились, мы оба усѣлись въ коляску и выѣхали по направленію къ уѣздному городу.
День стоялъ сѣренькій и прохладный; ни дорога, по которой мы двигались, ни виды, на которые мы любовались, не могли назваться привлекательными: первая размокла отъ очень долгой непогоды, вторые состояли изъ двухъ сплошныхъ стѣнъ чего-то средняго между лѣсомъ и кустарникомъ. Созрѣвшій хлѣбъ на поляхъ, какъ помѣщичьихъ такъ и крестьянскихъ, на половину былъ еще не убранъ; на нѣкоторыхъ давно сжатыхъ снопахъ, отъ влажности, показывалась предательская зелень. Тѣмъ не менѣе, въ деревняхъ намъ попадавшихся, шло полное ликованіе; ни одинъ Петровскій приходъ, но всѣ имѣнія верстъ на пятнадцать въ окружности, не работали, и варили пиво въ нашъ хромовой праздникъ. Только по случаю воли трехдневное увеселеніе замѣнилось четырехдневнымъ и вѣроятно пошло бы далѣе, еслибы въ большинствѣ деревень женщины, вступясь за свои права, не положили предѣла гулянкѣ мужей и родителей. Прежде велось такъ, что старцы и домохозяева пили безъ просыпа, не забывая, однако же, гонять женщинъ и дѣвушекъ на работу въ свое поле; такимъ образомъ и хозяйство шло, и люди веселились: если жь бабѣ доставалась двойная работа, на то она и родилась бабой. Прошлый годъ, однако, прекрасный полъ нашего края не захотѣлъ нести доли индіанокъ или черкешенокъ; бабы, потолковавши между собой, объявили въ семьяхъ, что если хозяевамъ не скучно пить и съ утра ревѣть пѣсни не человѣческимъ голосомъ, то и онѣ ни сколько не желаютъ надсаживать себя въ полѣ. Произошли семейныя пренія, даже потасовки; но женщины не поддались, и утро пятаго дня застало мущинъ уже за работой, конечно всклокоченными, распухшими, осовѣвшими, но по возможности трезвыми.
Иванъ Петровичъ, подобно барышнѣ Олимпіадѣ Павловнѣ, любилъ, чтобы все вокругъ него веселилось, пѣло пѣсни, таскало другъ друга за чубъ или по меньшей мѣрѣ имѣло праздничный взглядъ, а носъ красносизый. Совершенно счастливый, во всемъ блескѣ популярности, онъ нюхалъ свой зеленый табакъ, чиханіемъ пугалъ лошадей, и ни одного прохожаго, направляющаго на праздникъ, не пропускалъ безъ привѣтственныхъ возгласовъ.
-- Аверьянъ Трифонычъ, ты здѣсь какими судьбами? Какъ еще ты не насвистался по сіе время?
-- Эхъ ты краснобай! отвѣчалъ мужичокъ: -- должно быть шило тебѣ воткнули... Что ты отъ праздника удираешь? Заѣхалъ бы лучше ко мнѣ съ бариномъ.
-- Ты что пошатываешься, старый сычь, али въ пиво нагульнику подсыпалъ? {Нагульникъ -- вредная и одуряющая трава, которую, какъ говоритъ народъ, откупщики кладутъ въ вино, уже слишкомъ разсиропленное водою.}
-- Ты меня сычомъ не зови, а вотъ отпей изъ ведерка, оттого что лучше моего пива самому ампиратору не сварятъ!
-- Эй, Иванъ Кондратьичъ, бѣги подъ гору; отецъ твой никакъ въ канавѣ растянулся.
-- Бѣгу, бѣгу, батюшка Иванъ Петровичъ; спасибо что сказалъ; вишь какая вода, еще захлебнется старичина!
-- Ай, ай, ай, отецъ дьячокъ! Чего вензеля-то отвертываешь, я чай ужь всѣ твои снопы въ полѣ погнили!