Гг. Щепкинъ и Солдатенковъ своими изданіями принесли много пользы дѣлу просвѣщенія, -- и какъ мы надѣемся, со временемъ принесутъ еще болѣе пользы. Ихъ дѣятельность только что начинается, а успѣхъ каждой новой книги, ими изданной, яснѣе всего говоритъ о томъ, что въ дѣятельности подобнаго рода наша словесность давно нуждалась. Разумные и доброжелающіе издатели, да сверхъ того издатели, не имѣющіе нужды гнаться за быстрой прибылью, на свѣтѣ встрѣчаются рѣдко, а русское общество рѣдко имѣло въ своей средъ лицъ такого рода. Перечитывая старые журналы, газеты и сборники, неопытный читатель можетъ подумать, что обѣ наши столицы когда-то были наполнены великими книгопродавцами-издателями -- на дѣлѣ выходитъ совсѣмъ иное. Какого капиталиста, изрѣдка сующагося въ книжное дѣло, у насъ не называли Констеблемъ, Ладвока и Мурраемъ? въ сущности однако всѣ эти Ладвоки и Констебли сами кончали худо, да и словесность черезъ нихъ мало выигрывала. Примѣръ ихъ безпорядочной дѣятельности и память о ихъ крушеніяхъ много повредили дѣлу книжной торговли, поселили въ коммерческихъ людяхъ недовѣріе къ этому роду дѣятельности, раздробили самую торговлю между множествомъ людей, не имѣющихъ силы придать ей обширные размѣры, -- и такимъ образомъ отняли у русской публики всякую надежду видѣть русскаго Муррая между нашими издателями. Къ счастію -- упадокъ книжной торговли повелъ за собой начало ея возрожденія, на новыхъ и утѣшительныхъ основаніяхъ. Литераторы и люди, глубоко сочувствующіе литературѣ, мало-по-малу начали прибирать въ свои руки то, что само выпало изъ рукъ неумѣлыхъ или неловкихъ. Люди со средствами, образованіемъ и любовью къ наукъ стали сами трудиться по издательской части, выдавая въ свѣтъ творенія того или другаго изъ образцовыхъ писателей нашихъ, пріобрѣтая право на изданіе современныхъ писателей, пользующихся уваженіемъ публики. Въ теченіе короткаго времени вышли въ свѣтъ изданія Пушкина, Гоголя, Кольцова, труды гг. Тургенева, Огарева, Некрасова и другихъ. Всѣ эти книги имѣютъ видъ въ высшей степени приличный, текстъ ихъ провѣренъ съ полной исправностью, ни въ одной мелочи онъ не сходны съ другими изданіями извѣстныхъ писателей, предпринятыми для одной выгоды, выполненными съ обиднымъ нерадѣніемъ. Мы назвали лишь небольшое число новыхъ книгъ, изящно и умно изданныхъ; за послѣднее время число подобныхъ изданій постоянно увеличивается и мы можемъ утвердительно сообщить, что въ будущемъ году ихъ появятся еще болѣе. Гг. Солдатенковъ и Щепкинъ, подарившіе русской публикѣ нѣсколько замѣчательныхъ книгъ, превосходно изданныхъ, -- уже имѣютъ не одного конкуррента между московскими и петербургскими жителями; нечего и говорить о томъ, что подобная конкурренція можетъ только принести одинъ почетъ для обѣихъ сторонъ. Многіе люди, съ большими средствами, замышляютъ обратить часть своей дѣятельности на пользу литературы, на изданіе хорошихъ русскихъ книгъ, на популяризированіе полезныхъ произведеній нашей словесности, чрезъ невысокую и общедоступную цѣну книгамъ. Мурраевъ и Ладвока мы точно не дождались, но мы уже имѣемъ людей, просвѣщенно разумѣющихъ роль издателя и выполняющихъ ее, какъ слѣдуетъ просвѣщеннымъ русскимъ людямъ.
Изданіе стихотвореній Полежаева, въ настоящую минуту находящееся передъ нами, составляетъ своего рода литературную роскошь, о которой, за нѣсколько лѣтъ назадъ, при плаченномъ положеніи издательскаго дѣла, никто не могъ бы и подумать. Въ самомъ дѣлѣ -- книга, о которой говоримъ мы, книга для немногихъ. Не взирая на личность автора, пробуждающую въ умахъ нашихъ грустно-интересныя воспоминанія, не взирая на нѣкоторую славу, которую когда-то имѣли стихи Полежаева, не взирая наконецъ на умный, исполненный благородныхъ страницъ разборъ Бѣлинскаго, большинство русскихъ читателей позабыло Полежаева. Оно позабыло его навсегда и окончательно. Оно едва ли вернется къ нему, и если еще разъ перечитаетъ лучшія произведенія несчастнаго поэта въ настоящемъ изданіи, то не останется ими довольно. Въ этомъ отношенія большинство публики право, и судъ его не подлежитъ никакой аппеляціи, потому что поэтъ, передъ лучшими стихами котораго холодна масса безпристрастныхъ читателей, -- никогда не можетъ зваться поэтомъ высокаго разбора. Въ замѣнъ того, для тонкихъ чтителей искусства, для людей, привязанныхъ къ исторіи своей словесности, для внимательныхъ наблюдателей, которымъ дорога личность всякаго русскаго писателя, когда-либо пользовавшагося извѣстностію, -- изданіе Полежаева не пройдетъ напрасно. Оно будетъ прочитано съ пользой и удовольствіемъ, надъ нимъ задумается не одинъ цѣнитель и не одинъ любитель поэзія скажетъ за нихъ душевное спасибо издателямъ. Во всѣхъ хорошо составленныхъ библіотекахъ эта небольшая книга непремѣнно займетъ свое мѣсто и будетъ раскрываться хотя изрѣдка, какъ воспоминаніе о временахъ, отъ насъ отдаленныхъ, о людяхъ, уже не живущихъ между нами.
Мы живо помнимъ впечатлѣніе, произведенное на насъ, въ эпоху полной юности и воспріимчивости, статьею Бѣлинскаго по поводу стиховъ Полежаева, статьею, теперь напечатанною въ началѣ нами разбираемаго изданія. И грустью, и проницательностью, и сочувствіемъ къ слабому, упавшему поэту, была наполнена статья эта -- ее нельзя было признать одною изъ лучшихъ статей нашего критика, но въ ней имѣлись двѣ или три страницы идеальнаго благородства. Чувственныя и циническія стороны музы Полежаева были смѣло осуждены на означенныхъ страницахъ, но грозная строгость суда не нарушала симпатіи поэта-критика къ поэту-стихотворцу, въ самой жесткости приговора слышался голосъ братскаго соболѣзнованія. Талантъ, хотя и зарытый въ грязь, все-таки звался талантомъ, не былъ оскорбляемъ ни однимъ словомъ, какія въ ту пору журнальныхъ неистовствъ всюду были терпимы и дозволяемы. Статья была усѣяна значительнымъ количествомъ выписокъ, составлявшихъ какъ бы сводъ всего лучшаго въ трудахъ Полежаева, выписки эти, поэтически выбранныя и поэтически истолкованныя, невольно подкупали всякаго читателя въ пользу разбираемаго поэта. Отъ нихъ щемило сердце великою грустью. Въ нихъ слышались стоны энергическаго, погибающаго, кающагося человѣка. Подобныхъ выписокъ и подобныхъ толкованій нельзя было прочесть, не пожелавши короче ознакомиться съ полными сочиненіями поэта. Смѣлый приговоръ Бѣлинскаго о томъ, что Полежаевъ превышаетъ всѣхъ поэтовъ, явившихся въ первое время Пушкина, кромѣ Грибоѣдова и Веневитинова, еще болѣе усиливалъ такое желаніе. Мы помнимъ, что тотчасъ же по прочтеній статьи, мы достали себѣ и "Кальянъ" и другія сѣрыя книжечки изданій Полежаева. Къ сожалѣнію -- ожидаемыхъ наслажденій мы не получили, конечно, обвинивши въ томъ свою собственную непонятливость. Статья критика казалась намъ образцовою, сводъ выписокъ трогательнымъ до крайности, но къ самому поэту мы оставались холодны. Строки, изъ него взятыя въ журнальную статью, блистали, правда, на страницахъ сочиненій Полежаева, но блистали тусклымъ, неровнымъ свѣтомъ. Ни одной звѣздочки не прибавилось къ полежаевскому созвѣздію, которое разсыпалъ Бѣлинскій по своей критикѣ; скажемъ болѣе, не одна звѣзда казалась звѣздой лишь между его строками, его объясненіями и горячимъ истолкованіемъ.
Съ печалью въ душѣ закрыли мы сѣрые томики сочиненій Полежаева, и раскрыли ихъ съизнова только теперь, для провѣрки нѣсколькихъ стиховъ новаго изданія съ изданіями прежними. Много лѣтъ прошло со времени чтенія тѣхъ сѣрыхъ томиковъ, многое измѣнилось въ литературѣ нашей, скрылся отъ насъ и тотъ человѣкъ, который когда-то первый привѣтствовалъ унылыя пѣсни Полежаева, сказалъ о нихъ свое, по возможности, правдивое и симпатическое слово. Не совершенно еще скрылись, къ сожалѣнію, люди, при жизни своей кидавшіе грязью на имя знаменитаго цѣнителя, и теперь еще кидающіе туже грязь, съ прежнимъ озлобленіемъ, на его памятникъ. Само собою разумѣется, выходки ненавистниковъ Бѣлинскаго ни въ чемъ не могутъ имѣть вліянія на смыслъ нашего отзыва, и собственная задача наша все-таки остается прежней задачею. Равно отдаливъ себя и отъ фетишизма, и отъ неблагодарности, мы находимъ возможнымъ сказать свое безпристрастное слово и о поэтѣ Полежаевѣ, и о замѣткахъ критика, много лѣтъ тому назадъ говорившаго съ нашей публикой о значеніи Полежаева.
Мы не можемъ рѣшить съ достовѣрностью, подъ вліяніемъ какихъ побужденій была написана статья Бѣлинскаго, нынѣ помѣщенная въ видѣ предисловія къ разбираемой нами книгѣ, не знаемъ опредѣлительно, какихъ поэтовъ своего времени имѣлъ онъ въ виду, жестоко нападая въ началѣ своего труда на "риѳмотворцовъ, у которыхъ, кажется, что ни слово, то мысль, а какъ вглядишься -- такъ что ни слово, то риторическая завитушка, или дикое сближеніе несближаемыхъ предметовъ". Въ особенности критику ненавистны стихи, въ которыхъ гладкими и звучными стихами воспѣвается звонъ рюмокъ, студентскія попойки, или малага, полезная тогда, когда уже ничего другаго желудокь не выноситъ. Послѣдняя насмѣшка видимо направлена на поэзію Языкова, она не лишена основанія, хотя само собою разумѣется, что въ наше время никто уже не рѣшался назвать Языкова риѳмотворцемъ, "котораго произведенія не имѣютъ даже цѣны и достоинства прейскурантовъ". Какъ бы то ни было, по мнѣнію критика, цѣлый рядъ поэтовъ, пользующихся лишь прошлою своей извѣстностью, нѣкогда заслонялъ собою Полежаева, котораго и теперь не видно изъ-за ихъ поблеклой извѣстности. "И какъ имъ было не заслонить его, значится въ началѣ статьи, "ихъ стихотворенія печатались въ Петербургѣ, издавались такъ красиво, сами они писали другъ къ другу посланія, участвовали въ пріятельскихъ журналахъ, и нѣкоторыхъ изъ нихъ самъ Пушкинъ печатно величалъ своими сподвижниками. Стихи Полежаева ходили по рукамъ въ тетрадкахъ, журналисты печатали ихъ безъ спроса у автора, который былъ далеко; наконецъ они и издавались или за его отсутствіемъ, или безъ его вѣдома, на плохой бумаги, неопрятно и грубо, безъ разбора и безъ выбора, хорошее вмѣстѣ съ посредственнымъ, прекрасное съ дурнымъ..."
На основаніи краснорѣчивыхъ строкъ, сейчасъ приведенныхъ нами, мы можемъ составить свое заключеніе, какъ о настроеніи духа, съ какимъ рецензентъ принимался за свое дѣло, такъ и о цѣли, которую онъ имѣлъ въ виду, при своемъ разборъ произведеній Полежаева. Намъ кажется, что видъ оскорбительно-неряшливыхъ, небрежно изданныхъ стихотвореній поэта, за живое зацѣпилъ цѣнителя, одареннаго поэтическою душою, человѣка, всегда готоваго стать на сторону слабыхъ и недостаточно признанныхъ дѣятелей словесности. Грязное изданіе полежаевскихъ трудовъ ясно говорило о крутъ читателей, для которыхъ эти труды предназначались, о непростительномъ равнодушіи всѣхъ любителей словесности къ дѣятельности человѣка, достойнаго лучшей участи и за дарованіе, ему данное, и за горестную жизнь, достаточно загладившую собою заблужденія его юности. По идеѣ Бѣлинскаго (какъ намъ кажется), Полежаева было еще рано разбирать и жалко истолковывать. Хладнокровно оцѣнивать легко лишь писателей, на которыхъ давно устремлены внимательные взгляды любителей изящнаго, съ поэтомъ совершенно заброшеннымъ, забытымъ, издаваемымъ лишь для утѣхи самой низшей части читателей, должно было дѣйствовать иначе. Къ такимъ поэтамъ всего лучше подходитъ та метода оцѣнки, которую Лессингъ называлъ спасеніемъ, Rettung. Прежде всего къ нимъ требовалось притянуть читателя, датъ имъ ту извѣстность, которая, по словамъ Карлейля, "сама не даетъ достоинства человѣку, но дѣйствуя подобно яркому освѣщенію, дозволяетъ разглядѣть въ немъ всѣ принадлежащій ему достоинства". Сочувствуя непризнанному дѣятелю, критикъ прежде всего долженъ, силою своего авторитета, уничтожить холодность, темноту, сливающіяся съ именемъ писателя, имъ истолковываемаго. При такихъ условіяхъ, отчасти позволительны и горячность, и даже пристрастіе. Лишь бы цѣль всего дѣла была достигнута, лишь бы оцѣниваемый писатель привлекъ на себя вниманіе массы -- а тамъ, время сгладитъ неровности приговора, поставитъ на свое мѣсто дѣятелей, насильно сдвинутыхъ съ мѣста, имъ принадлежащаго, на выгоду дѣятелю имъ противупоставленнаго. Статья Бѣлинскаго достигла этой цѣли, потому значеніе ея остается благотворнымъ. По совѣту, въ ней данному, труды Полежаева нынѣ явились въ изящномъ изданіи и со строгимъ выборомъ. Въ слѣдствіе оцѣнки, въ ней помѣщенной, уже ни одинъ поэтъ ничтожнаго разбора не заслонитъ собой Полежаева. Труды писателя, почти забытые недавно и поступившіе въ достояніе торговцевъ сѣробумажными издѣліями, спасены отъ грозившей имъ участи, освѣщены и истолкованы на столько, что въ настоящее время каждый разумный человѣкъ самъ можетъ усмотрѣть ихъ достоинство. Такова польза, принесенная небольшою статьею, которая, какъ мы уже сказали, далеко не принадлежитъ къ числу лучшихъ рецензій Бѣлинскаго. Намъ кажется, что безъ горячности и сильнаго пристрастія къ музѣ Полежаева, подобныхъ результатовъ достигнуть было невозможно, и теперь, когда они ужь достигнуты, когда имя поэта навсегда спасено отъ незаслуженнаго забвенія, мы имѣемъ полное право на пересмотръ перваго приговора, на окончательную переоцѣнку недостатковъ и достоинствъ поэта Полежаева.
"Отличительную черту характера и особенность поэзіи Полежаева", говоритъ намъ Бѣлинскій, "составляетъ необыкновенная сила чувства, свидѣтельствующая о необыкновенной силѣ его натуры и духа, и необыкновенная сила сжатаго выраженія, свидѣтельствующая о необыкновенной силѣ его таланта. Правда, одна сила еще не все составляетъ: важны подвиги, въ которыхъ бы она проявилась; Раппо одаренъ чрезвычайною силою, но играть чугунными шарами, какъ мячиками, еще не значитъ быть героемъ. Такъ; но вѣдь все же не Раппо ходить смотрѣть на людей и мириться имъ, а толпы людей ходятъ смотрѣть на него и дивиться ему. И въ сферѣ своихъ подвиговъ не выше ли онъ тѣхъ людей, которые почитаютъ себя силачами, и кряхтя подъ тяжестію не по силамъ, надрываясь отъ натуги, думаютъ удивить людей силою!.. Мы не видимъ въ Полежаевѣ великаго поэта, котораго творенія должны перейдти въ потомство; мы безпристрастно высказали, что онъ погубилъ себя и свой талантъ избыткомъ силы, неуправляемой браздами разума; но въ то же время, мы хотѣли показать, что Полежаевъ и въ паденіи замѣчательнѣе тысячи людей, которые никогда не спотыкались и не падали, выше многихъ поэтовъ, которые превознесены ослѣпленіемъ толпы, и что его паденіе и поэзія глубоко поучительны; мы хотѣли показать, что источникъ всякой поэзіи есть жизнь, что судьба всякаго могучаго таланта -- быть представителемъ извѣстнаго момента общественнаго развитія, и что наконецъ, могутъ падать только сильные, замѣчательные таланты... При другихъ условіяхъ, поэзія Полежаева могла бы развиться, разцвѣсть пышнымъ цвѣтомъ и дать плодъ сторицею: возможность этого видна и въ томъ, что имъ написано при ложномъ его направленіи, при неестественномъ развитіи..."
Нельзя не согласиться съ этими словами, нельзя не заинтересоваться участью даровитаго пѣвца, долгое время заслоняемаго отъ публики извѣстностію поэтовъ менѣе даровитыхъ, но когда цѣнитель начинаетъ намъ обозначать людей, превознесенныхъ ослѣпленіемъ толпы во вредъ Полежаеву, съ доводами его согласиться труднѣе. Еслибы критикъ, по этому случаю, назвалъ мнѣ хоть цѣлый рядъ поэтовъ бездарныхъ, но имѣвшихъ славу въ свое время, такая мѣра могла бы не только удовлетворять читате ля, но спасти и самого цѣнителя отъ большой крайности въ приговорѣ. "Мы не обинуясь окажемъ", такими словами заключается рецензія, "что изо всѣхъ поэтовъ, явившихся въ первое время Пушкина, исключая геніальнаго Грибоѣдова, который образуетъ въ нашей литературѣ особую школу, несравненно выше другхъ и достойнѣе вниманія и памяти, Полежаевъ и Веневитиновъ..." Сказавши такъ много, цѣнитель не только становится несправедливъ къ писателямъ Пушкинскаго періода, которымъ самъ же не разъ отдавалъ дань чистаго уваженія, но и заставляетъ насъ ждать слишкомъ многаго отъ Полежаева съ его поэзіею. Ограничимъ какъ можно болѣе циклъ поэтовъ, писавшихъ въ первое время Пушкина, исключивъ изъ ихъ числа имена первоклассныхъ дѣятелей, лучшая пора которыхъ по времени совпадаетъ съ дѣятельностью Пушкина, Грибоѣдова и Полежаева, намъ все-таки придется причислить къ этому циклу имена Дельвига, Языкова, Баратынскаго. Можно имѣть невыгодное мнѣніе о талантѣ трехъ поэтовъ, сейчасъ нами названныхъ, но въ томъ, что каждый изъ нихъ имѣлъ и талантъ и свое самостоятельное положеніе въ словесности, сомнѣваться никто не можетъ. Поставить Полежаева на неизмѣримую высоту сравнительно съ ними, едва ли согласится кто-нибудь изъ хладнокровныхъ цѣнителей, а причина тому заключается въ самой книжкѣ стихотвореній, предъ нами находящихся. Стихотворенія эти не лишены многихъ достоинствъ, но въ нихъ не увидимъ мы яркаго, ясно опредѣлившагося, самостоятельнаго поэтическаго дарованія. Впечатлѣнія самаго понятливаго читателя этихъ стихотвореній, не оправдываютъ собою надеждъ, поданныхъ цѣнителемъ, и въ слѣдствіе такого нежданнаго разочарованія терпятъ лучшія произведенія поэта, слишкомъ возвеличеннаго, въ ущербъ писателямъ, сильнѣйшимъ его по таланту.
Въ самомъ дѣлѣ, попробуемъ бросить нашъ собственный, совершенно независимый взглядъ на сущность таланта Полежаева, изложить тѣ причины, въ слѣдствіе которыхъ, по нашему мнѣнію, онъ долженъ занимать видное, но весьма второстепенное мѣсто въ ряду русскихъ поэтовъ. Исходнымъ пунктомъ нашей оцѣнки будетъ одно мѣсто изъ рецензіи Бѣлинскаго: небольшой отрывокъ, направленный знаменитымъ критикомъ противъ нѣсколькихъ поэтовъ современныхъ Полежаеву, по нашему мнѣнію, какъ нельзя лучше опредѣляетъ самого поэта, имъ противупоставленнаго. "Есть дарованія, такъ или почти такъ говоритъ критикъ, въ которыхъ нельзя не признать ни чувства, ни вдохновенія, ни поэтической формы, но о поэтахъ этихъ можно безъ ошибки сказать, что путь ихъ будетъ кратокъ. Это тѣ одностороннія дарованія, которыя пробуждаются отъ какой нибудь случайности -- несчастія, утраты, и открывъ въ душѣ своей затаенный родникъ грустной поэзіи, скоро исчерпываютъ его весь." Въ словахъ, подчеркнутыхъ нами, мы видимъ лучшее опредѣленіе музы Полежаева, къ нимъ можно прибавить только двѣ оговорки: во-первыхъ, случайность, пробудившая дарованіе Полежаева, была случайностью особенно поразительною, во-вторыхъ ранняя кончина поэта не даетъ намъ полнаго права судить о томъ, скоро ли исчерпался бы родникъ сильной, грустной поэзіи, открывшейся въ душъ Полежаева въ слѣдствіе бурной, сокрушительной катастрофы, поразившей поэта.
Оставимъ общіе выводы и вглядимся поближе во всю дѣятельность поэта Полежаева. Природа дала ему пламенную натуру, понятливость къ поэзіи, силу выраженія, а самъ онъ, въ слѣдствіе знакомства съ твореніями лучшихъ русскихъ писателей, пріобрѣли замѣчательную способность владить русскимъ стихомъ. Молодость его, не смотря на ея безпорядочность, не была чужда науки и житейской опытности, самыя заблужденія юноши, высказываясь въ бурной жизни, сталкивали его съ многими сторонами дѣйствительности, какъ бы подстрекая на сильныя ощущенія и попытки къ ихъ воплощенію въ звучной рѣчи. Не взирая на всѣ эти залоги, не взирая на силу чувства, неотъемлемую собственность Полежаева, его поэтическіе отклики на жизнь не имѣютъ въ себѣ ничего самостоятельно-поэтическаго. Писатели съ опредѣлившимся дарованіемъ, заслонявшіе его отъ публики, имѣли каждый свою, собственно имъ принадлежавшую область, которой не имѣлъ Полежаевъ. У каждаго изъ нихъ былъ свой поэтическій міръ, свое хотя быть можетъ не совсѣмъ стройное воззрѣніе на жизнь и дѣйствительность: ничего подобнаго не видимъ мы у Полежаева до тѣхъ поръ, пока бурныя событія его жизни, разрѣшившись бѣдой и гибелью, не пробудили въ душѣ его того поэтическаго стона, которымъ поражаютъ насъ его послѣднія произведенія. Стихотворенія Полежаева, даже помѣщенныя въ настоящемъ изданіи, послѣ самаго строгаго выбора, грѣшатъ той самой поэтической рутиною, на которую Бѣлинскій нападалъ въ началѣ своей рецензіи. Въ нихъ есть и бутыльный звонъ, и богъ винограда, и лоно сладострастія, и увядшая жизнь во всевозможныхъ видахъ, и сочетаніе риѳмъ самаго трескучаго свойства. До замѣчательной степени обладая формою, Полежаевъ, по содержанію своихъ произведеній, несравненно бѣднѣе и Баратынскаго, и Языкова, и Дельвига. И напрасно стали бы мы утверждать, что недостатокъ содержанія имѣстъ своей виной неразвитость поэта, его небрежность къ своей музѣ, безпокойную и печальную жизнь Полежаева. Поэтъ потому только и зовется поэтомъ, что онъ видитъ глубже и дальше, чѣмъ остальные люди, если въ немъ не высказывается этой способности, его, при самомъ простомъ родѣ дѣятельности, приходится признать человѣкомъ, идущимъ не по своей дорогѣ. Ни трезвость жизненныхъ воззрѣній, ни большое образованіе, ни опытъ жизни, ни самыя честныя стремленія нравственной природы еще не даютъ человѣку той оригинальной и даже, по временамъ, причудливой душевной складки, безъ которой нѣтъ и не можетъ быть истиннаго поэта. Смѣемъ спросить, какими произведеніями своей лучшей поры (кромѣ малаго числа вещей, писанныхъ на Кавказъ, о которыхъ будемъ мы говорить ниже) Полежаевъ выказалъ свою способность глядѣть на міръ проницательными глазами поэта? Ни въ "Божѣемъ Судѣ", ни въ "Валтасарѣ", ни въ Цыганкѣ, ни въ пѣснѣ плѣннаго Ирокезца, ни въ Грѣшницѣ, нивъ Баю-баюшки баю (произведеніяхъ, признанныхъ за лучшіе въ собраніи), Полежаевъ не доказалъ своихъ правъ на прозваніе самостоятельнаго поэта, хотя бы одного разбора съ заслонявшими его лицами. Произведенія, нами названныя, при своихъ достоинствахъ, не носятъ на себѣ никакого отпечатка, по которому ихъ можно было бы признать полежаевскими. Ихъ могли бы написать многіе изъ поэтовъ пушкинской плеяды, на нихъ не лежитъ того индивидуальнаго клейма, которое разомъ ставятъ передъ нами поэта со всей его сферой дѣятельности, съ его любимыми предметами, съ его, ему одному принадлежащими, заблужденіями. Мы вполнѣ согласны съ Бѣлинскимъ, что пѣснь Ирокезца полна благородной силы въ чувствѣ и выраженіи, что "Божій Судъ" вещь прекрасная по мысли, но въ обѣихъ вещахъ и мысль и выраженіе не отмѣчены личностью поэта, не отличены какимъ-либо характеристическимъ, ему одному принадлежащимъ признакомъ. Остальныя піесы, изъ числа названныхъ нами, могутъ быть признаны за полежаевскія лишь потому, что рѣдкій поэтъ могъ угнаться за Полежаевымъ какъ въ безвкусіи, такъ и въ неопредѣленности частностей, безвкусіи и неопредѣленности иногда слѣдующихъ за изящной и почти поэтической рѣчью. Возьмемте, напримѣръ, "Баю, баюшки, баю".