Сверхъ своей завидной способности легко запоминать все прочитанное и слышанное, Павелъ Андреичъ умѣлъ привязываться ко всякой наукѣ, украшая необходимую сухость ея посредствомъ процесса своей могучей Фантазіи. Для него исторія была рядомъ драматическихъ сценъ "въ костюмахъ и съ приличною обстановкою"; географія переносила его подъ чужое небо, къ чудесамъ чуждой нашему краю растительности: "когда я, маленькій -- говорилъ онъ -- глядѣлъ на ландкарту, около меня будто бродили львы, крокодилы и удавы"; слушая военныя науки, онъ присутствовалъ при движеніи войскъ, тяжкихъ бояхъ, осаждалъ крѣпости и выдерживалъ приступы; математика вообще и особенно тригонометрія наполняли его умъ удивленіемъ къ чудесамъ, на которыя способенъ умъ человѣка. Рисовать онъ любилъ чрезвычайно и еще въ первые годы своего воспитанія дошелъ до возможности дѣлать весьма схожіе портреты своихъ учителей и товарищей; но музыку онъ любилъ больше живописи. Осьмнадцати лѣтъ Федотовъ покинулъ школьныя занятія и, какъ первый воспитанникъ, выпущенъ былъ лейбъ-гвардіи въ Финляндскій полкъ прапорщикомъ. Съ этой эпохи трудъ нашъ становится легче, ибо личныя воспоминанія выступаютъ впередъ: знакомство мое съ Павломъ Андреичемъ произошло на третій или на четвертый годъ его пребыванія въ полку, гдѣ мои два брата были въ то время его товарищами {Здѣсь авторъ считаетъ не лишнимъ сказать нѣсколько словъ отъ своего лица. И писатели и публика, особенно у насъ, въ Россіи, имѣютъ весьма понятное и весьма легко объяснимое предубѣжденіе къ тѣмъ статьямъ, въ которыхъ сочинители безо всякой нужды вводятъ свою собственную личность, во вредъ скромности и часто въ ущербъ произведенію. Но предубѣжденіе это, полезное во многихъ отношеніяхъ, становится ложнымъ и вреднымъ, чуть оно переходитъ въ край поить. Неоспоримый опытъ показалъ, что біоірафіи и замѣтка о замѣчательныхъ современникахъ теряютъ половину своей живости отъ излишней щекотливости сочинителей. Безъ нужды скрывая свою личность, щепетильный біографъ часто грѣшитъ наровнѣ съ хвастуномъ, выискивающимъ всѣ случаи, чтобъ печатно поговорить о самомъ себѣ, а самой статьѣ, изгнавъ изъ нея свои личныя чувства и воззрѣнія, придаетъ тонъ холодный и докторальный. По мнѣнію автора, простота и откровенность могутъ назваться лучшими средствами выпутываться изъ всѣхъ щекотливыхъ положеній, литературныхъ и житейскихъ. Одинъ изъ темныхъ и неизвѣстныхъ публикѣ друзей Байрона говорилъ, начиная свои воспоминаніи о знакомствѣ съ великимъ поэтомъ: "Я не знаю за собой ничего особенно дурного я позорнаго: для чего же мнѣ прятаться съ моей личностью, терять двѣ или три черты способный уяснить личность, майору, странности человѣка, дружбой котораго и никогда не перестану гордиться? Дли портрета необходимъ фонъ: мнѣ не желательно, чтобъ фигура, нарисованная мною, плавала въ туманѣ!"}.
Мое первое свиданіе съ Федотовымъ произошло въ 1838 году. Павлу Андреичу было тогда 23 года, а мнѣ 12--13. Не смотря на значительную разницу въ лѣтахъ, я съ первыхъ же дней почувствовалъ симпатію къ нашему будущему художнику, тогда еще молоденькому и красивому офицеру, съ розовыми щеками, свѣтлыми глазами и маленькими темными усиками Помню очень хорошо, что мои братья и другіе сослуживцы Павла Андреича въ этотъ день шутили по поводу какихъ-то его недавнихъ похожденій въ Галерной Гавани, около взморья. На вопросы котораго-то изъ присутствующихъ обо всей исторіи Федотовъ разсказалъ компаніи, какъ онъ, забравшись въ этотъ, едва ли не самый отдаленный изъ всѣхъ уголковъ Петербурга, провелъ тамъ цѣлый день въ семействѣ одного изъ своихъ корпусныхъ товарищей. Описаніе улицъ, поросшихъ травою, маленькихъ домиковъ на сваяхъ, калитокъ съ завалинками, на которыхъ домохозяева имѣютъ обыкновеніе сидѣть въ халатѣ и бесѣдовать, врѣзалось мнѣ въ память съ рѣдкой ясностью. Потомъ Федотовъ, съ какимъ-то, ему одному доступнымъ, искусствомъ укладывать пространныя подробности въ весьма краткую рѣчь, перешелъ къ изображенію семейства своего пріятеля, вечернихъ занятій, дѣвицъ Галерной Гавани, игры старыми картами, бѣднаго, но веселаго и дружескаго ужина. Когда ему нужно было идти домой, неожиданное препятствіе вынудило его измѣнить это намѣреніе: вѣтеръ, дувшій съ моря цѣлый вечеръ, началъ крѣпчать во время ужина, а улицы были покрыты водою. Къ удивленію Федотова, сказанное обстоятельство нисколько не испугало ни гостей, ни хозяевъ, и тѣ и другіе размѣстились какъ могли по разнымъ комнатамъ, дамы съ дамами, мужчины съ мужчинами; однако, никто не ложился спать. Къ общему смѣху и шуткамъ присоединялось не много безпокойства, ибо вѣтеръ все дулъ и вода прибывала съ каждой минутой. Подождавъ еще съ полчаса, молодой хозяинъ вдругъ всталъ со стула и, взглянувъ въ окно, удивилъ Федотова такими словами: "господа! кто хочетъ ѣхать на лодкѣ?" Предложеніе было принято со радостными криками, и вся мужская компанія, одѣвшись потеплѣе, двинулась къ выходу. Тамъ ждала уже ихъ лодка, колыхавшаяся и вертѣвшаяся на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ еще номеромъ можно было гулять не замочивъ ногъ. Вооружась шестами и баграми, мореплаватели поѣхали мимо домовъ, встрѣчаясь съ другими ладьями, тоже отправившимися на ловлю.
-- Чтожь это была за ловля? спросилъ кто-то Федотова.
Павелъ Андреичъ тотчасъ же объяснилъ все дѣло. Нужно знать, что при всякомъ, нѣсколько значительномъ наводненіи, дрова, ненужный лѣсъ, доски и хворостъ, зачѣмъ нибудь валяющіеся около взморья, поднимаются водой и несутся ею прямо по направленію къ Галерной Гавани. Иногда къ этому лѣсу прибавляются обломки какого нибудь развалившагося судна или полѣнья съ какой нибудь разбившейся дровяной барки. А такъ какъ на добычу подобнаго рода не могъ претендовать ни одинъ изъ жителей Петербурга, то и весьма понятно, что обитатели галернаго порта охотно пользовались невиннымъ случаемъ запастись дровами, досками, даже бревнами, безъ всякаго ущерба кому бы то ни было.
Ловля, описанная Павломъ Андреичемъ, принадлежала къ числу самыхъ продолжительныхъ и интересныхъ. Почти всю ночь компанія провозилась на водѣ, при свѣтѣ мѣсяца, продрогла, но возвратилась съ честью и богатой добычей. Самый разсказъ о ловлѣ мнѣ памятенъ такъ, какъ будто бы я его вчера слышалъ.
Рѣдкую недѣлю въ то время я не видалъ Павла Андреича; нѣсколько разъ ему пришлось и ночевать въ нашемъ домѣ, когда Нева расходилась и переѣздъ на Васильевскій Островъ, къ мѣсту его жительства, бывалъ затруднителенъ. Великая терпимость Федотова, а еще болѣе его жадность къ людямъ, его вѣчная охота имѣть передъ собою новые предметы для наблюденій, дѣлала наши сношенія весьма пріятными. Всякому извѣстно, какъ утомительно для взрослыхъ людей общество ребятишекъ; если же эти ребятишки находятся въ странномъ и переходномъ возрастѣ 13-ти, 14-ти или 15-ти-лѣтнемъ, ихъ компанія дѣлается чѣмъ-то совершенно нестерпимымъ. Но Павелъ Андреичъ съумѣлъ сдѣлаться пріятелемъ моимъ и моихъ сверстниковъ: мы вѣчно ждали его посѣщеній, какъ подарка, потому что онъ рисовалъ намъ картинки, разсказывалъ разныя исторіи и нисколько не тяготился нашей бесѣдой. Будто сочувствуя всѣмъ возрастамъ человѣка, онъ былъ совершенно одинаковъ и съ дѣтьми и со стариками и, всегда оставаясь простымъ и откровеннымъ, умѣлъ нравиться и тѣмъ и другимъ. Одинъ разъ я помню, какъ онъ разсказывалъ мнѣ и моему 13-ти-лѣтнему другу С. о наслажденіи, которое онъ испытывалъ, посвящая иной свободный день гулянью но отдаленнымъ частямъ города, безъ всякой цѣли, заговаривая съ простымъ народомъ, обѣдая въ подземныхъ тавернахъ, по часу застаиваясь подъ освѣщенными окнами незнакомыхъ домовъ и наблюдая какую нибудь иногда забавную, иногда граціозную семейную сцену. Говоря обо всемъ этомъ, Федотовъ ни слова не упоминалъ о прелестяхъ наблюдательности, о пользѣ изученія нравовъ, не вдавался ни въ какія, намъ недоступныя обобщенія: онъ просто рисовалъ передъ нами рядъ живыхъ сценъ, и мы понимали его и сами сознавали пріятность свободнаго дня, посвященнаго такимъ занятіямъ.
Въ это время Павелъ Андреичъ уже ходилъ по вечерамъ въ академію {"Во время занятій Федотова въ Академіи, онъ искалъ совѣтовъ ) старшихъ и младшихъ, менѣе его опытныхъ товарищей по ученію, выслушивалъ сужденія и мысли каждаго, извлекая изъ нихъ пользу для своихъ будущихъ работъ, которыхъ характеромъ были юморъ, разительно выраженный, ясное выполненіе сюжетовъ, вѣрное выраженіе чувствъ и страстей, долженствовавшихъ одушевлять лица, имъ изображаемыя, и наконецъ окончательность въ отдѣлкѣ какъ фигуръ, такъ и посторонностей. Кисть его была пріятна, эффектъ правдивый и неусиленный, но естественный. Впослѣдствіи Федоювъ сталъ въ рядъ весьма замѣчательныхъ отечественныхъ талантовъ, особенно въ своемъ родѣ, въ которомъ не имѣлъ предшественниковъ. Взглядъ глубокій на природу и человѣка, желаніе выставить его слабую и достойную осмѣянія сторону, средствами искусства, отмѣчали его произведенія. Онъ былъ бы нашъ Гогартъ, художникъ-исполнитель, обѣщавшій пойти далѣе этого знаменитаго англійскаго живописца." (Изъ свѣдѣній, доставленныхъ изъ Императорской Академіи Художествъ.)}, рисовалъ носы, ножки, уши и руки, имѣлъ нѣкоторыя знакомства между художниками, часто бывалъ въ эрмитажѣ и возвращался оттуда въ восторженномъ настроеніи. Теньеръ и Фанъ-Остадъ были его любимцами. Нельзя было безъ хохота слушать его разсказовъ о содержаніи той или другой картины этихъ мастеровъ: зоркій глазъ его мастерски подмѣчалъ все особенно комическое, все болѣе доступное поверхностнымъ цѣнителямъ живописи. Раза два мы были въ эрмитажѣ съ нимъ вмѣстѣ, и всякій разъ онъ, такъ сказать, двумя-тремя словами приковывалъ все мое вниманіе къ которой нибудь изъ своихъ любимыхъ вещей.
-- Глядите-ка, глядите сюда, говорилъ онъ, подходя къ большому изображенію одной изъ Фламандскихъ пирушекъ, Теньера: -- вонъ смотрите, какъ хозяйка выгоняетъ метлой буяна. Ему хочется назадъ... полюбуйтесь, полюбуйтесь: онъ такъ и удираетъ! А здѣсь (картина изображала народную пляску), смотрите, какъ вотъ тотъ плясунъ поднялъ свою толстуху и подбросилъ ее на воздухъ! Какъ всѣ веселятся, и какія рожи довольныя! Самому такъ весело становится! Вспомните объ этихъ картинахъ завтра утромъ: вамъ покажется, что вы будто сами плясали съ этими красными толстяками! Повѣряйте всегда впечатлѣніе, на васъ сдѣланное картиной, проснувшись но утру. Нужно, чтобъ воспоминаніе о ней, такъ сказать, сливалось съ вашей настоящей жизнью.
Собственно о художественныхъ начинаніяхъ Федотова въ то время я не могу сказать многаго. Масляными красками рисовать онъ не пробовалъ, вещей большого объема и съ многочисленными Фигурами почти никогда не дѣлалъ, постоянно оставаясь недовольнымъ ихъ компановкою. Но уже портреты его отличались разительнѣйшимъ сходствомъ, такъ что продавцы картинъ и эстамповъ выпрашивали у Федотова, какъ можно болѣе экземпляровъ имъ рисованнаго портрета въ Бозѣ почившаго Великаго Князя Михаила Павловича, считая его лучшимъ изъ всѣхъ портретовъ, у нихъ продававшихся {Этихъ портретовъ Федотовъ нарисовалъ до двадцати, водимыми красками на осьмушкахъ веленевой бумаги. Каждый портретъ тотчасъ же поступалъ въ магазинъ Даціаро и по большей часта продавался въ тотъ же день. Нѣсколько экземпляровъ портрета мнѣ случилось еще недавно встрѣтить въ Петербургѣ. Такъ какъ и теперь не всякій изъ купившихъ знаетъ, кѣмъ портретъ сдѣлавъ, то я замѣчу, что внизу нѣсколькихъ портретовъ изъ числа встрѣченныхъ мною стоитъ буквы П. и Ф. Великій Князь изображенъ въ профиль, на иныхъ -- въ гвардейскомъ мундирѣ, на другихъ -- въ мундирѣ военно-учебныхъ заведеній.}. Всѣ лица, знакомыя Павлу Андреичу, были перерисованы но нѣскольку разъ, во всѣхъ видахъ, и онъ набилъ свою руку до того, что могъ шутя, одною чертою изображать того или другого изъ своихъ пріятелей, товарищей и начальниковъ.
Нѣкоторые изъ картинокъ, отдѣланныхъ съ особеннымъ тщаніемъ, поступали въ особый альбомъ, хранившійся у Павла Андреича. Въ этомъ же альбомѣ помѣщены были очерки, въ которыхъ довольно ясно обозначилось будущее направленіе покойнаго художника. Такъ, напримѣръ, я помню одну вещицу, чрезвычайно характеристическую въ этомъ отношеніи. Молодая, чисто одѣтая женщина, съ блѣднымъ, благороднымъ и испуганнымъ лицомъ, ведетъ подъ руку но улицѣ, мимо насмѣшливыхъ зѣвакъ, своего мужа, приведеннаго, вслѣдствіе сильной дружеской попойки, въ положеніе жалкое и унизительное. Если не ошибаюсь, самъ Гогартъ не отказался бы отъ такого сюжета: такъ онъ полонъ мысли, драматизма и цѣлительной сатиры, переходящей въ поученіе нравовъ.