Я проболела около двух недель.
Спустя месяца полтора после этого я выступала в той же Москве в последний раз.
Наконец, я сделалась грамотной и даже больше — газетным критиком.
Хозяин мой положил на арену три газеты и под одну из них незаметно подсунул кусок мяса.
Он подвел меня к этим газетам; я обнюхала их поочередно и под последним листом почувствовала запах мяса. Тогда я начала водить по нему мордой, чтобы сковырнуть своим пятачком бумагу и достать соблазняющий кусочек.
Этой невинной моей выходки было достаточно, чтобы учитель сделал из нее шутку. Он сказал;
— Только одни свиньи могут читать эту газету.
После этого нам было неловко оставаться в Москве, и мы поспешили выехать в 24 часа.[3]
Дорогою хозяин купил еще двух маленьких хорошеньких поросят и посадил их в мою клетку.
С каким чувством сострадания я обнюхивала моих младших товарищей; как я удивлялась их невежеству, но вместе с тем я вспоминала и свою молодость, своих родных, братьев и сестер и свою матушку, которая, несмотря на преклонный возраст, коснеет в тине необразованности.