А что скажут товарищи? Разве я смею бросить дело, раз на меня выпал жребий? И разве не должны мы отомстить дядьке за Жучку? Я не хочу, чтобы товарищи называли меня трусом.
И я решительно потянул книзу веревку. Собака захрипела сильнее, а я почувствовал, что дрожу с ног до головы. И дрожащая рука не в силах была выдержать тяжесть тела собаки; она выпустила конец веревки, и собака шлепнулась на землю. Звук падающего тела заставил что-то оборваться у меня внутри. Я почувствовал ужас, жалость и глубокую любовь к собаке. Она, очевидно, задыхается в предсмертных муках. Необходимо ее добить и как можно скорее… только, чтобы скорее… чтобы не мучилась…
И, подняв с земли камень, не глядя на несчастное животное, я размахнулся. Камень шлепнулся обо что-то мягкое… Конец… Я убил…
Я обернулся к собаке… На меня смотрели полные слез, большие карие глаза, и в них я прочел глубокое страдание, тоску и упрек.
Они говорили:
— За что?
Я не выдержал этого взгляда; ноги мои подкосились, и я упал без чувств…
Когда я пришел в себя, я лежал на постели, среди ряда других кроватей. Это был лазарет. Ко мне подошел фельдшер и с участием склонился над изголовьем:
— Очнулся? Ну, и напугал же нас.
Я взглянул на него и увидел такие же глаза, какие видел там, в сарае… В них была тоска, укор и вопрос, как у нее, там…