Кот делает движение, желая освободиться, но я держу крепко. Крысы смелее тянутся к коту… Вот они уже со всех сторон робко обнюхивают кота, а одна даже сидит у меня на руке и осторожно трогает зубами коготь кота.
На следующий день я сажаю кота в клетку, запираю за ним дверцы и смотрю, как мои трусишки подходят, к нему со всех сторон, тянутся, сидя на задних лапках, к его шерсти и, обнюхав, уже мало обращают на него внимания.
Что было тут дальше! Большой кот, у которого загорались еще так недавно глаза при виде убегающей крысы, трусил и втягивал в себя голову, когда крысы к нему приближались. А они, уже окончательно потеряв к нему страх, обращались, как с равным: влезали на него и располагались спокойно в его теплой, мягкой шубке.
В конце концов они ели с ним из одной чашки хлеб, намоченный в молоке, часто вырывая у кота изо рта пищу, и укладывались спать, зарываясь в его шерсти. Просыпаясь, кот будил крыс, заигрывая с ними лапкой.
Тогда я принялся учить их, готовясь к оригинальному представлению: «Нет больше врагов».
Я учил моих четвероногих друзей работать на канате.
Туго натянут над ареной цирка канат. Я сажаю на него крыс и приношу к ним кота. И вдруг… кот выпускает когти, грозно выпускает когти и царапает по канату, как будто хочет броситься на крыс.
Я говорю:
— Вот здесь крысы изображают белых рабов — телеграфных и почтовых чиновников, а кот их свирепого начальника. А ну, чиновники, подходите к начальству.
Крысы, которые поближе к коту, смело бегут вперед и протягивают свои мордочки.