Настали первые дни весны; когорты или дружины воинов выступили в поле. Пока собирались с разных мест войска, Граф спешил привесть в порядок дела по хозяйству, чтоб в отсутствие его ни что не могло безпокоить Астольды. Евстафий же в продолжение этих распоряжений, неотлучно находился при той дружине, в которую был помещен и ни на одну секунду не появлялся на глаза Графини.
В один вечер, довольно уже поздо, Граф, разсматривая разныя донесения и отчеты своих управителей нашел между ними запечатанное письмо. Надпись была на его имя. Он распечатал. Было написано:
"Конюший Горило -- Рогачь, принимает смелость напомнить сиятельному Графу Яннуарию Торгайле о заплате за присмотр и усмирение Кауни. Граф обязался честным словом дать все, чегоб я ни потребовал. Я требую того, от чего откажется Евстафий -- воспитанник ваш."
"Вот еще новое сумазбродство!" Граф бросил письмо в сторону и стал опять просматривал счеты; однакож он скоро взял опять письмо; какое-то беспокойство не позволяло ему считать этого вздором, как было ему показалось сначала. "От чего мог бы отказаться Евстафий?.. это загадка!.. об чем намекает этот дурак?..
Обратя внимание свое на такую маловажную тварь, как конюший, гордый вельможа вспомнил, что он никогда еще не видал его в лице; поневоле обдумывая столь незначительныя обстоятельства, Граф начал припоминать все случаи, при которых являлся на сцену Кауни, и всегда казалось ему, что конюший принимал такое положение, которое скрывало его лице от одного только Графа.
В раздумье ходил по комнате несколько встревоженный Граф и незнал разыскивать ли эту непонятную прозьбу или оставить ее до случайной развязки, а в ожидании -- приказать удовлетворить его деньгами. Впрочем Граф не мог дать себе отчета в желании, какое овладело им: непременно увидеть страннаго человека, назначившаго такую загадочную плату за труды свои. "Надобно взглянуть на него", сказал наконец Граф, подходя к дверям. Но Граф еще не дошел до них, как они уже растворились и вошел Францишек.
"Кстати ты пришел; что значит эта прозьба Евстафиева конюшаго? знал ты об ней?"
"Нет, Ваше Сиятельство."
"Он никогда не говорил тебе или Труглинскому, чего хочет за свой присмотр за конем Евстафия?"
"Чего именно -- никогда не сказывал; но всегда загадочно; говорил что цена, им назначаемая слишком велика, что он боится сказать об ней, но что меньше ему нельзя взять. Когда мы требовала положительнаго ответа, он повторял опять, что ни как не решится сказать; но когда Ваше Сиятельство, осматривая лошадей перед охотою, назначенною быть на другой день рождения Графиня, изволили сказать, что соглашаетесь дать плату, какую он сам назначить, и что как бы она ни была велика, вы даете слово заплатить; тогда уже он не говорил более ни слова об ней. Я иногда спрашивал шутя: "сколько тысяч червонцев располагается он запросить за свои труды?" И всегда получал в ответ: "в свое время узнаете."