"Последнее легче перваго!" заметил Тодеуш.
Между тем Клутницкий отворил дверь и остановился на пороге: "на конец эта тюрьма превратилась в великолепную залу?... Правда, что в ней нет таких окошек, какия должныб были быть, сообразно ея величавому виду теперешнему..."
"Да и ни каких нет, пан маршалек," прервал Тодеуш; "те отверстия, в который проходила только голова одна, и которыя считались окошками, мы затянули сплошь коврами; окон теперь во все нет в этой зале."
"Да и ненадобно; ведь теперь ночь!"
"А завтра?..."
"Ну завтра что будет, то будет! пойдем приниматься за адскую работу!"
Клутницкий притворил дверь и в сопровождении Францишка и Тодеуша отправился очень не охотно, к гнилым доскам, скрывавшим узкое дефиле, ведущее в темный чулан и к потаенной лестнице верхняго жилья.
Между тем, как тучный пан маршалек пробирается медленно и с замиранием сердца, по мрачному ходу, имея в авангарде храбраго Тодеуша, а в арьергарде сильнаго Францишка, в огромной корчме царствовало мертвое молчание; слуги, убравшие комнату, возвратились частию к своим возам и на них легли спать, частию уселись на разосланных войлоках не далеко от лошадей своих, чтоб быть готовыми к исполнению каких либо не предвидимых повелений Графа, изредка говорили они между собою, едва слышным шепотом и то на ухо, сообщая друг другу удивление свое: "от чего Граф так не обыкновенно тих сделался!.. что бы это было такое? уж не заколдованное ли тут место!... ведь здесь кругом идолы! на каждом шагу, в каждом углу найдешь какую нибудь уродину, покровительствующую или вредящую! что за глупый народ эти идолопоклонники!.." "А видел ты, как мы обивали тот угол что близ печи; кто там стоял во впадине, видно нарочно выдолбленной?" -- "Не заметил; а что такое?" -- "Прегадкое, гадкое, маленькое пугало! можно и испугаться и расхохотаться!..." "Это верно Пекола; гдеж он? ты выкинул его?" -- "Сохрани Боже! стану я дотрогиваться до дьявольщины, нет он там и остался; я затянул его ковром." -- "Смотри чтоб не сделалось чего с Графом!" -- "От чего?.... от Пекалы.... за ковром? не бойся брат! кто и почище Пеколы, так уберется без оглядки от одного громкаго слова нашего Торгайлы!... не хочешь ли об заклад что Пеколы уже нет за ковром?" "Нет, благодарю! побиться об заклад, так ведь надобно пойти ощупать руками сквозь ковер пригожаго Пеколу, иначе как узнаешь, там он или дал тягу?... а как это разведывание мне не по сердцу, то я и не спорю." -- "Ты, как вижу, труслив как наш Клутницкий, да кстати, о Клутницком, куда он девался?" -- "Пошел хоронить Литвина." -- "Какой вздор! да он от одного взгляда на мертвое тело умрет сам!" -- "Полно, брат, пожалуйста! ты этой ночи, что-то не путем разговорился, то о мертвецах, то о Пеколах, провалиться бы им всем! уже страшно стало!" -- "Чтож мы будем делать, если перестанем говорить? ведь сон так и свалит нас -- скоро полночь!..." -- "Видно Торгайло проспит всю ночь в своем рыдване!.. уж бы что ни будь одно там ли, здесь ли, только бы улегся уже на всю ночь!" -- "Что за жизнь проклятая!... того и смотри что пойдет все вверх дном! стоит только заплакать... вот мы боимся Пеколы, а у нас свой Пекола, да еще какой!" -- "Ну, брат, извини! Стасiо такой прекрасный мальчик, что его скорей можно почесть Лелем, нежели Пеколою!... с чего ты это взял равнять его с этою чучелою."
Наконец и шопот утих, люди Торгайлы сколько ни боролись с тяготящим их сном, уступили ему, и уснули все до одного.
В обоих рыдванах тоже спали глубоким сном; в одном гордый, богатый, знаменитый Граф Яннуарий Торгайло; в другом красивенький мялютка Стасiо с своею сороколетнею мамушкою, Теодорою, панею Стольниковскою -- Рогозинскою, которую, однакож, все люди Торгайлы, избегая трудности выговаривать всю ея фамилию, назвали, как будто согласясь: "пани Стольникова! Что всегда привлекало улыбку на ея смугло-малиновыя уста.