Было уже далеко за полночь, сон клонил четверых собеседников: они охотно пошли бы на свои постели, но ни кому не хотелось первому тронуться с места; толстый Маршалек не решался подать сигнала к ретираде потому, что ему надобно было оставить Труглинскаго при себе, а как это сделать, не дав заметить, что боится остаться один? Особливо теперь, когда и сам храбрый Тодеуш пришел к нему -- отъявленному трусу -- как будто под защиту!... Как сказать супружеской чете, что пора им удалиться?... Молчание воцарилось. Маршалек закрыл глаза, склонил голову на грудь и прислушивался не собираются ли гости его домой; но как чрез четверть часа притворной дремоты, ни какой шелест в комнате не показывал, что бы кто нибудь в ней встал, пошевелился или вышел, то Клутницкий принужден был как будто проснуться и опять открыть глаза; первое на что упал взор его, была Теодора, спокойно и со всем непритворно дремлющая в его бархатных креслах; Тодеуш сидел почти вплоть близ него, и казалось во все не замечал такого фамилиарнаго зближения: взор его неподвижно устремлен был на окно; Труглинский стоял по прежнему у двери и все в одинаковой позитуре, как статуя; он смотрел пристально на Тодеуша, и лице его выражало попеременно то страх, то любопытство, то какое-то странное, с силою удерживаемое желание смеяться.
"Что-то наша пани Теодора притихла," заметил управитель, как будто из участия: "здорова ль она?" "Она спит," отвечал Тодеуш, бегло взглянув на жену и опять устремя взор на окно. Видя неудачу -- и полагая, что до разсвета ему не избавиться своих гостей -- Клутницкий уселся как мог покойнее на своем диване и сказав: "кажется ночь скоро уже пройдет!" приказал Труглинскому идти в свое место, говоря что ему давно бы должно быть при лошадях. "Ах, вельможный пан Маршалек! будьте милостивы, позвольте мне остаться при вас до дня!... Теперь самый страшный час ночи! Если я теперь выйду от вас, то проклятый проводник уведет меня насильно в преисподнюю!" -- "Какой проводник?" и у маршалка начали шевелиться волосы на голове.
"Да все тот же, который лет тринадцать тому назад показал мне дорогу сюда! то есть к корчме больнаго Литвина! всякому своя беда господин Маршалек; к вам приходит покойный Рокочь говорит, что нет другаго жилья, а ко мне так этот окаянный проводник! я только что вышел из конюшни, а он стоит в стороне, топает по грязи ногами, как будто идет, светит глазами, как волк и говорит таким голосом, от котораго меня, как морозом обдает: "сюда, товарищ, сюда! здесь дорога в Вильно!" Ах господи твоя воля! уж видать ли конец такой чертовщине!" Опять молчание. Наконец Тодеуш перестал смотреть в окно, отвернулся и сказал в полголоса: "это надобно розыскать", подошел к жене: "проснись Теодора! пойдем в нашу комнату; мы безпокоим господина Маршалка; ну, вставай же, вставай! пойдем!... со мною тебе нечего бояться." Пока Теодора, не нашутку заспавшаяся, просыпаясь, терла глаза, осматривалась, припоминала, удивлялась за чем она очутилась в креслах Клутницкаго, и старалась наонец встать и утвердиться на тучных ногах своих, чтоб следовать за мужем, этот последний оборотился к Маршалку: "благодарю вас за приют, господин управитель, жалею очень, что усилил страх ваш, своим испугом, это случилось в первый раз и я очень стыжусь такого малодушия! храброму Поляку нестрашны кикиморы Литовские, в каком бы они виде ни появлялись. Прощайте, пан Маршалек!" Тодеуш хотел идти и взялся уже рукою за дверь, как вдруг стон и падение Клутницкаго, пронзительный вопль Теодоры и громкое восклицание Труглинскаго: "Пресвятая Дева! защити нас!" заставили его быстро обернуться назад: окно, предмет его безпокойнаго внимания, было со всем распахнуто, за ним в мраке виднелась какая-то огромная голова или что то похожее на нее (зрителям не до того было, чтоб ее рассматривать) и два огненные глаза ея быстро смотрели внутрь комнаты. При этом виде, Тодеуш так сильно рванул за руку жену свою, что она, не смотря на толщину и пятьдесят три года, выпорхнула с ним за дверь, как птица. Не заботясь о участи оставшихся, супруги пустились бежать вдоль темнаго корридора, прямо к своему отделению, но не сделали еще и десяти шагов, как встретились лицеем к лицу с Евстафием; мальчик нес свечу и был одет в свой утренний наряд: "я не мог дождаться тебя, любезный Тодеуш, мне надобны мои книги, а оне заперты в твоем шкапу, достань пожалуйста; завтра очень рано отец хочет прослушать мои уроки, так надобно потверже выучить." Все это он говорил с видом кротким, ласково прижимаясь к своей бывшей мамушке и красивое заспанное личико его показывало, что недавно встал с постели и что сон все еще клонит его. Тодеуш молча взял его за руку и, взглянув строго на жену (что было знаком, чтоб она ничего не говорила о произшедшем), пошел в свою комнату, достал книги, отнес их к Евстафию и, посмотрев с четверть часа, как прилежно начал он учить свой урок, ушел обратно, пожимая плечами и бормоча про себя: как тут сказать Графу!.... Если что нибудь подобное!.... поневоле будешь смешен!.... Граф назовет меня дураком и будет прав!.... Я сам, когда смотрю на милаго мальчика, думаю что все мы не в полном разсудке, что приписываем всю дьявольщину, которая тринадцать лет уже пугает нас, -- этому кроткому, незрелому творению! Тодеуш зашел на минуту к жене сказать ей, что пойдет узнать, что с Клутницким? -- "Уж если я," говорил он, идя быстро по корридору: "если я обмер от страха, увидя проклятую голову, то бедному маршалку позволительно и со всем умереть; таких трусов, как он, природа производит только на диковинку."
* * *
"Как же это, храбрый Тодеуш, ты бросил меня в такой беде?" -- "Извините господин маршалек! я поторопился увесть отсюда жену; ведь вы знаете, что робкая женщина моглаб умереть от испуга?" Говоря это Тодеуш невольно краснел, вспомня как проворно выскочил сам за двери. Маршалек стонал и охал; он очень ушибся, когда упал с дивана: "ну уж что будет, то будет, а эти проказы добром не кончатся: будут они когда нибудь всем нам стоить головы!" "Да сделайте милость поверьте мне, господин маршалек, говорил Труглинский, держась рукою за скобку двери, чтоб отворить ее: "клянусь вам моим патроном, Яном Непомуценом, что страх ваш и господина Тодеуша с его почтенною супругою был со всем напрасен: чорт, смотревший сюда в окно, был никто иной, как негодный Кауни (верховый конь Евстафия); я так испугался адскаго проводника, который топал ногами по грязи, что убежал оставя конюшню отворенною; Кауни вышел и надобно думать, что бегая по двору, увидел меня в ваше окно и подбежал к нему, а теперь уже не трудно догадаться от чего окно растворилось: конь толкнул в него мордою."
"В ответ на это красноречивое объяснение больной махнул рукою, Труглинский ушел, ворча в полголоса: "не верит! а я сам нашел его на дворе и отвел в конюшню."
День начал уже показываться; Тодеуш, посоветовав маршалку не думать ни о чем и постараться заснуть, ушел к своей Теодоре.
После этого произшествия, стоившаго бедному Клутницкому двух недель тяжелой болезни, как от испуга, так и от ушиба, а бравому Тодеушу, тайных укоризн совести, что в этом случае поступил недостойно звания доблестнаго Поляка и позволил скаредному кикиморе Литовскому напугать себя до того, что даже пустился бежать -- от этаго воспоминания Тодеуш, хотя ему было уже сорок лет, краснел как девица, краснел даже ночью, как только воображение представляло ему тот славный прыжок, какой сделал он за дверь маршалка.
После этого произшествия, сатанинския шутки в замке Торгайлы притихли почти на целый год; и о них стали уже забывать.
Евстафий рос, хорошел, прекрасно учился, делался славным наездником и бравым юношею. Тодеуш благодарил судьбу, что не допустила его одурачить себя в глазах Графа смешными донесениями на Евстафия. "Боже мой, думал он, кудаб я девался от стыда, еслиб тогда, в порыве ужаса, пришел говорить Графу, что его любимец Евстафий ходит по замку в виде чорта!....." Клутницкий чаще прежняго находил случай произносить любимое изречение: "что будет, то будет!" и наконец стал повторять его кстати и не кстати. Окно комнаты, в которое заглянул Кауни, как утверждал Труглинский, заделано на глухо и на нем рукою самаго Клутницкаго изображено несколько крестных знаков.