Между тем в конюшне раздался сильный стук. "Кауни услыхал нас," сказал Труглинский; "вот сей час он заржет!" Вслед за этими словами, в самом деле, загремело грозное и дикое ржание свирепаго коня: "не бесись Кауни!" крикнул громко будущий надсмотрщик его. В конюшне стало тихо. Удивленный Труглинский взглянул на Горилу: "по голосу ты молодец, Рогачь!"
"По голосу! но, мне кажется, что я и по всему не ударю лицем в грязь!" но Труглинский думал: нет! лице твое не мудро! чудно, право, что я мог его испугаться! в нем нет ничего страшнаго; он смотрит простяком.
Наконец конюшня отперта. Ян советует не подходить близко к яростному животному, но Кауни тих: он прекрасно выгибает величавую шею свою; оборачивает прелестную голову и быстро смотрит большими, блестящими глазами своими на Горилу; ноздри коня раздуваются, он, дышет тяжело и поводит ушьми с приметным безпокойством. -- "Здравствуй Кауни! познакомимся!" Горило идет в стойло; Труглинский хотел было удержать его, говоря: "постой, постой! что ты хочешь делать? он убьет тебя! пусти меня наперед." "Да ведь надобнож будет когда нибудь этим начать! так почемуж не теперь? позвольте уже пане Труглинский!" Горило вошел в стойло, подошел к Кауни вплоть, погладил его черную лоснящуюся гриву, и Труглинский видел как конь вздрогнул всем телом от этой ласки; он притих как овечка и хотя все еще сохранял свою гордую и красивую осанку; но свирепость его совсем изчезла. Наконец Горило, поласкав несколько времени присмиревшаго Кауни, положил ему на хребет руку... содрогание, как молния, пробежало по статным членам коня; горячий пот смочил в одну секунду красивую, темно-серую шерсть; и тело задымилось белым паром. Горило вышел из стойла. "Теперь, как думаете, пане Труглинский? можно мне поручить Кауни?" Ян смотрел на крестьянина и подозрение, которое было снова начало тревожить его, опять изчезло; лице Горилы было еще глупее и беззаботнее, чем прежде. -- "Ну, молодец ты, товарищ, и по силе, также как и по голосу! Теперь дело кончено; сказывай цену и приходи завтра совсем.
"Цену объявлю вам сей час, а приходить не для чего будет потому, что я неуйду и останусь здесь с этой же минуты."
"Гдеж ты ляжешь спать? у меня нет постели другой." -- "Здесь на сене, близ Кауни!... Скажу вам, пане Труглинский, что такого коня я еще никогда не видал и со всею охотою берусь смотреть за ним, пожалуй, хоть навсегда, если только Граф даст ту цену, какая мне надобна."
"Сколькож ты хочешь, говори; завтра я скажу об этом нашему главному, пану Францишку и дело будет кончено; Графу об этих вздорах никогда не докладывают, потому что на все эти мелочные расходы нам отпускается годовая сумма."
"Но, может быть, плата, которую хочу я за свои труды, не покажется мелочною вашему главному? так тогда надобно будет доложить об ней Графу?"
Труглинский захохотал: -- "плата большая для тебя, очень мала для Графа! пожалуйста не совестись проси сколько хочешь, дадут все."
"Ну, если так, то скажи завтра главному, что я готовь наняться не погодно, а до совершеннолетия молодаго барина; во все это время я буду его конюшим и даю слово, что Кауни не только будет кроток и послушен Евстафию, но сверх того сохранит огонь, быстроту, наружную неукротимость! будет неутомим, красив, молод, легок до последняго дня своей жизни...."
"Ты, брат, как вижу, балагур! какая ж цена такой большой услуги?"