"Позовитеж еще кого нибудь из людей, да вынесите труп его в сарай," сказал Клутницкий; "да еще надобно сыскать жену и сказать ей, что муж ея упал в последний свой обморок."
* * *
"Ах, Рокочь! Рокочь!... по телу твоему пройдут к ней!... Сбылось пророчество!..." Так говорила жена умершаго, стоя на коленях близ тела его, лежащаго на земле. Бедная женщина не плакала, но бледность лица ея не разнилась от бледности мертвеца.
Раздался стук подъезжающих экипажей!... все бросилось на встречу пану hrabiemu; когда думать о мертвом теле беднаго крестьянина, надобно спешить умилостивить грознаго вельможу.... "Нет сомнения, что место ночлега ему не понравится!... Не понравится?... то есть взбесить его!.. ну, да пусть будет, что будет! лучшаго нет!... вверху разве!... да мертвец у лестницы!... не успели убрать!." Все это бормотал толстый пан Клутницкий, спеша к воротам, у которых остановилась большая карета (то есть огромный экипаж, который, может быть, и не походил на карету, но я так называю для того, чтоб вы лучше поняли разсказ мой) -- и так экипаж Торгайлы остановился у ворот корчмы; маршалек подошел и кланяясь подобострастно, спрашивал: не угодно ли будет Графу, прежде нежели избрать эту корчму своим ночлегом, взглянуть на ея удобства?... я потому только осмелился занять ее для отдохновения ясневельможнего пана hrabiego, что в окружности нет со всем никакого жилья; что на пространстве шестидесяти верст одна только эта корчма и есть, в которой можно укрыться от суровости осенней погоды и дать отдых измученным лошадям.
Не отвечая ни слова, Граф вышел из своего рыдвана и подошел к такомуж точно другому, спрашивая в полголоса: "а что, Теодора? Stasio спит?"
"Спит, Ваше Сиятельство."
"Хорошо; сиди же с ним покойно; я пойду посмотрю сам где его поместить."
Торгайло пришел в сарай и, пожав плечами при виде его грустной наружности, спешил отворить двери в избу и -- затворил их еще скорее нежели отворил: "Клутницкий!"
"Что угодно Графу?"
"В какую берлогу завел ты меня? что это такое?"