И так теперь, для облегчения грусти своей, Евстафий пришел с гостем к своим любимцам.
"Посмотри, Ольгерд," говорил он, обнимал шею Клуни: "посмотри на этаго кона! сотворялаль природа что нибудь прекраснее?"
Ольгерд согласился, что другаго Кауни не может быть и хотел было подойти погладить Ротвольда, потому что этот смотрел кротко, а огненный взгляд красивого Кауни наводил на него робость; но Евстафий быстро схватил протянутую уже руку своего гостя.
"Не прикасайся, Ольгерд, ни к которому из них!" Ольгерд отступил: "А что? разве они так бешены."
"Да; к ним ни кто не должен дотрогиваться кроме меня."
"Жаль, а приятно было бы погладить такую блестящую, атласистую шерсть."
Полюбовавшись с полчаса, в которые Евстафий, не смотря на хохот Олыерда, не переставал ласкать Кауни, гладить Ротвольда и целовать глаза того и другаго, -- молодые люди возвратились в замок и до самаго вечера уже оставались в обществе дочерей Графа.
Ольгерд восхищался цветущими прелестями юных девиц, их, невинною, детскою веселостию, красотою, талантами и милою резвостию самых меньших; но всего более пленялся он Нариною и Астольдою. Первая, как вступившая уже в возраст отроковицы, теснилась в сердце его своими разцветающими красотами; последняя, как прелестнейшее дитя, влекла к себе его взор и душу своею ангельскою невинностию. Молодой человек был в восторге.
Евстафий не обращал ни какого внимания на лепетанье маленькой Астольды, ни на ласки Нарины и других сестер. Он молчаливо стоял у окна и пасмурно смотрел вдаль на тот лес, чрез который так счастливо несся он на своем Кауни.
Ольгерд, предаваясь всею душею удовольствию быть в кругу столь милых существ, не мог надивиться равнодушию Евстафия: "мне кажется, любезный хозяин мой," говорил он, смеясь, "что тебе гораздо веселее быть там, откуда мы сем час пришли, нежели здесь!... впрочем оно так должно быть; может таких нежностей, какия ты расточал там, что может у тебя оставаться для сестер?" Евстафий не слыхал этаго, не совсем вежливаго, замечания.