* * *
"В один из приездов моих в Литовскую столицу, был я приглашен к празднеству, которое великий Князь наш давал по случаю рождения сына.
Князь был очень весел, милостиво разговаривал с молодыми вельможами еще холостыми и шутя сожалел, что они не могут давать празднеств для подобной причины: "это одна из невыгод холостой жизни, не говоря уже о множестве других лишений." Молодые люди отвечали на шутку своего Князя умно, остро и вежливо. Я стоял тут же; вдруг Князь оборотился ко мне: "а вот наш доблестный Торгайло, так, кажется, решился и никогда не знать семейных радостей! не так ли hrabia?" Я вспыхнул. "За будущее нельзя никому ручаться, государь! я еще молод... но впрочем что же такое дает повод к подобному заключению?"
"Да то, любезный Торгайло, что ты поселился на чужбине, а как женщины того края долеко не равняются в красоте нашим Литвинкам, то я и думаю, что ты останешься холостым всю жизнь. Пора, молодой человек, возвратиться на родимыя поля, под сень отечественных лесов, под защиту сильных богов наших!
"Эти последния слова Князь сказала уже не шутя; и этаго было довольно, чтоб взволновать всю кровь мою. Я уехал с твердым намерением как можно долее не возвращаться в Литву и жениться не на Литвинке, еслиб когда нибудь вздумалось мне наложить на себя брачные узы, к чему я пока еще не чувствовал ни малейшей охоты.
"В этот раз отсутствие мое продолжалось более полугода; для разных распоряжений по имению мне надобно было объехать многия из моих деревень и многое видеть самому. Возвратясь в Краков, я заметил, что Воймир встретил меня с каким-то видом дружелюбия и короткости, что меня до крайности удивило и -- разсердило... я равно презирал в нем как врага, так и друга.
"Однакож хитрый Воймир решился не видеть и не понимать моего неудовольствия. Он суетливо заботился, чтоб все было по мыслям сделано, подано, прибрано; радостно поздравил меня что проживание в Литве придало лицу моему более свежести и красоты; разсказывад что и как велось и делалось у меня в доме в мое отсутствие и не смотря, что я все это принимал с видом пасмурным, невнимательным и не отвечал ни слова, он все-таки не переставал говорить и рассказывать что, где, как и с кем случилось, так что я начал уже думать: или он помешался в уме, или умышленно хочет вывесть меня из терпения.... вдруг он воскликнул: "но из всех произшествий, пан Яннуарий, какия случились без вас, самое интересное то, что в Краков приехала дочь одного из их Магнатов Польши и вступила в Монастырь... и это бы ничего, что она приехала и вступила, тут еще нет ничего необыкновеннаго; но вот что дивит целый свет и заставляет говорить, догадываться, заключать и наконец выдумывать тьму всякаго вздора, -- ея дивная, неслыханная красота!... Говорят, она так хороша, так хороша, что никто не находит слов описать этаго!"
"Я поспешил уйдти от моего родственника; непонятная боль стеснила грудь мою, когда я слышал как это олицетворенное безобразие говорило о высшей степени красоты... и красоты девической!
"Однакож разсказ его о прекрасной Польке не оставил моего воображения; не знаю от чего, но только я не переставал думать о ней; и это новое для меня состояние души моей казалось мне до такой степени приятным, что я почувствовал за него род какой-то благодарности к Воймиру и чем более думал о красавице тем извинительнее казалась мне свободность обращения его со мною. На другой день я уже сам послал позвать к себе Воймира. Хитрец вмиг отгадал причину такой упредительности и, как будто ничего не подозревая, спросил: "не хочу ли я пойти в кляштор посмотреть чудесную красавицу, о которой говорит целый город?"
"До сего времени сердце мое было не доступно нежным чувствованиям; любовь я считал слабостью, недостойною сердца мужщины и едва прощал ее женщинами. -- И так тайное влечение увидеть приезжую девицу я приписывал просто одному любопытству и согласился на предложение моего искусителя идти в кляштор, не только охотно, но еще с восторгом, котораго однакож не только не понимал причины, но даже и не замечал его в себе.