Менее чем в два месяца молодая жена дяди моего возненавидела от всей души безответную, улыбающуюся золовку свою. "Для имени божия, -- говорила она мужу, -- выдай замуж сестру". -- "Она не хочет". -- "Отдели ее, пусть она живет особливо". -- "Но что она тебе сделала?" -- "Ничего. Но если ты хочешь видеть меня покойною и даже здоровою, то избавь меня от своей сестры". -- "Как я предложу ей это перемещение!.. Под каким предлогом! У нас много комнат... что скажу ей!.. За что выгоню! Не боишься ты бога, милая! Что сделала тебе бедная дева!" -- "Ничего, повторяю; но я [у] бегу из дома, если она в нем останется".
Нечего делать, надобно было уступить. Дядя стал убеждать сестру выйти замуж и когда после многократных представлений, что это: закон природы; в порядке вещей; так водится; к чему напрашиваться на название старой девы, когда есть столько случаев избавиться его? -- медленно и с расстановкою отвечала наконец: "Но я хочу жить с тобою! Я люблю только тебя!.. Мне довольно любви родственной... на что мне муж?.. Я не хочу замуж". Дядя вынужден был объяснить ей семейное несчастие их. Он сделал это, прижимая ее к сердцу и проливая слезы; ожидал выдержать сцену плача и упреков, но сверх его чаяния и даже к некоторой досаде, ничего этого не случилось. Тетушка выслушала о неодолимом отвращении к ней невестки с тою же неподвижностью души и вялою улыбкою, с какими выслушивала все ей рассказываемое. Помолчав с четверть часа, она отвечала покойно: "Ну, если твоя Розалия так меня не любит, то я, пожалуй, буду жить особлибо... у меня есть свой капитал". Более в этот день она не сказала ничего. На другой день послала нанять дом и тотчас переехала. Брат проводил ее в новое жилище и много плакал; но она, улыбаясь, просила его не считать этого обстоятельства так[им] горестным. "Все равно, любезный брат, где я ни живу, лишь бы ты мог приходить ко мне, -- приходи чаще".
Долго было бы описывать разные случаи и жизнь брата и сестры в разных домах. Мне надобно спешить к развязке: срок пяти минут, я думаю, уже минул, итак, скажу вам только, что капризная жена дяди все еще не успокоилась, хотя и выжила золовку из дома. Ей мучительно было встретиться с нею на улице или в каком-нибудь общественном месте; с нею делалась истерика, если она знала, что муж ее поехал к сестре своей; одним словом, миловидной госпоже Термопильской как верховного блага хотелось, чтобы бедная улыбающаяся тетка моя или умерла, -- что было бы, разумеется, гораздо лучше и короче, или бы уже вышла замуж хоть в Индию за кого-нибудь, но только чтобы не дышала одним воздухом с нею. Отвращение ее к этой несчастной было род болезни. Она до того преследовала мужа своего насмешками насчет его сестры и упреками в привязанности к существу, не стоящему названия человека, что этому доброму супругу начало казаться, что жена его права, что вечно улыбающаяся сестрица в самом деле наводит тоску всякому, кто посмотрит на нее лишнюю минуту. Таково, видно, сердце человеческое, что посредством постоянного гонения какого-нибудь предмета можно уверить его, что предмет этот заслуживает быть гонимым. Дядя стал реже видеться с сестрою; когда приезжал к ней, говорил мало, холодно, спешил уехать. Случалось даже, что выведенный из терпения вялостию разговора, неизменяемою улыбкою и беспрестанно-устремленными на него глазами моей тетки, позволял себе язвительно смеяться над состоянием старых дев и всегда оканчивал вопросом: "Что ей за охота умножать собою число их?" Усмехающаяся горемыка почувствовала горечь смерти в душе своей, увидя, что брат, неограниченно ею любимый, начал отдаляться от нее; полагая, что он непременно хочет видеть ее замужем, решилась принесть эту жертву его капризу: она отдала руку первому, кто представился. К восторгу дядиной жены, это был какой-то искатель богатства, который тотчас после свадьбы уехал с женою и ее приданым -- в Индию.
Когда уже моря, степи, -- неизмеримое пространство отделили друг от друга брата и сестру, тогда дядя мой сказал вечное прости и своему душевному спокойствию. Все насмешки, которыми он преследовал бедную Эрнестину свою, сделались теперь острее кинжала -- и обратились на его сердце. Это самая усмешка, которая наводила на него тоску, представлялась его воображению -- и выжимала горькие слезы.
Год приходил к окончанию, считая от того дня, в который Эрнестина в последний раз улыбнулась своему брату, говоря сквозь слезы: "До свидания, милый брат!" Дядя начал беспокоиться, что не получает никакого известия от нее, но он не сообщал этого жене, которая чрезвычайно не любила, если муж начинал говорить о своей сестре. "Перестань ради бога, охота тебе вызывать ее перед моею памятью!" -- вот что отвечала она всякий раз, когда дядя говорил, вздыхая: "Бедная моя Эрнестина! Где-то она теперь?"
Вечером того дня, в который исполнился ровно год отъезду Эрнестины с мужем, дядя мой сидел один в спальне; ему было что-то грустнее обыкновенного, он отыскал старую карту, по которой учил сестру свою географии... ему казалось, что он опять видит перед собою это глупенькое добренькое личико, эти рыжеватые кудри, за которые он когда-то брал так небрежно, говоря: "Вот Сена", и крупные слезы его невольно капали на все эти места на ландкарте... Наконец горесть его дошла до высочайшей степени! Желая на просторе выплакать свое сердце, он встал, запер двери и, возвратясь опять на свое место, рыдал уже вволю над старою картою, покрывая ее поцелуями и говоря прерывающимся от плача голосом: "Эрнестина моя! Сестра моя милая! Где ты теперь?.. В какую страну света загнал я тебя -- бесчеловечно?.." Вдруг дядя мой затрепетал... Ключ повернулся сам собою в замке, пружина щелкнула -- и дверь тихо отворилась; не сомневаясь, что пришла жена, полковник бросил карту под стол и встал, чтоб встретить ее по обыкновению ласками и поцелуями, но кто опишет его радость, изумление и испуг... пред ним стояла Эрнестина! Она была бледна и дрожала... дядя бросился к ней: "Эрнестина! Сестра моя! Милая моя сестра!.. Боже мой! Ты ли это? Как ты здесь очутилась? Когда приехала? Для чего не писала? Зачем пришла ко мне?.. Ну, если жена тебя увидит!.."
Странность этих вопросов показывала и любовь его к сестре и боязнь огорчить капризную жену. Между тем, Эрнестина подошла к постеле и легла на нее, говоря, как и прежде, медленно, с расстановкою, но только уже без усмешки: "Я погреюсь у тебя, брат; мне холодно, я очень озябла!" Полковник испугался: "Боже мой! Эрнестина, что ты делаешь? Ради бога встань, жена сию минуту придет, она же больна после родов, принимает ванну и вот сейчас будет здесь... сделай милость, встань!"
"Ну хорошо, я пойду. -- Эрнестина встала. -- Я выпросилась к тебе проститься, ведь я вчера умерла в Калькуте; прощай же, брат!.. Ужасно как мне холодно!" -- С этим словом Эрнестина исчезла, а дядя упал без чувств.
Когда здоровье его несколько поправилось после жестокой горячки, бывшей следствием визита мертвеца, дяде отдали письмо от мужа покойницы, в котором тот уведомлял его о смерти жены своей".
-- Ну, что ж, вы еще слушаете?.. Я уже все кончил. Но что с тобою, Эдуард? Неужели ты скорее всех нас уступил влиянию полночного часа? Да при том же он еще не настал. Ну, полно прикидываться трусом, не обманешь; рассказывай лучше, -- ты остановился на мысли переселиться в Богемию, когда тебе минет сто лет,-- лучшая пора наслаждаться жизнию.