-- Постой, постой Эдуард! Ты ведь путешествовал пешком, один; как же все эти вещи были с тобою? Неужели ты навьючивал их на себя?
-- Какой вздор!.. Разумеется, что я пересылал их вперед,-- было для чего перерывать.
Эдуард хотел продолжать, но как ветер, дувший все с одинакою силою, в эту минуту притих опять, то молодым людям снова послышался стон, и все от могилы Столбецкого. Они взглянулись между собою, и физиономии их не выражали большого мужества; нельзя было того же сказать об Эдуарде; но казалось, что он обеспокоен этим обстоятельством более других. Однако ж стон был так слаб и так неявственен, что его легко можно было счесть мечтою воображения, и при новых порывах ветра он исчез совершенно. Не слыша более ничего, Эдуард и его товарищи перестали им заниматься. Они подбавили хворосту, сучьев, -- огонь запылал ярко; взглянули на часы: половина двенадцатого. "Ах, слава богу, еще полчаса, -- и отправимся за вином".
-- Не лучше ль, отправляемся за вином? -- сказал вполголоса Алексей, -- я что-то ничего доброго не ожидаю от баронова манускрипта.
Слов его не расслушали и просили Эдуарда продолжать.
"Распорядясь своей постелью как мог покойнее и удобнее и -- надобно уже в этом признаться, -- оградя себя крестным знамением, я лег, придвинул к себе свечи, развернул манускрипт и начал читать... По мере, как я подвигался вперед в этом занятии, любопытство и страх мой возрастали. Мало было прочитать один раз, -- я продолжал перечитывать его до рассвета и не прежде заснул, как уже вытвердив его так, что мог пересказать, не ошибаясь ни в одном слове. Хотите слышать манускрипт барона или начать с того места, как мы уже с ним расстались совсем?"
-- О! Манускрипт, манускрипт! Ведь это должно быть самое главное, самое любопытное и самое страшное из твоего рассказа.
"Итак, слушайте... вот что писал барон.
МАНУСКРИПТ РЕЙНГОФА
"До двадцати пяти лет моего возраста жизнь моя проходила как и всякого другого знатного и богатого молодого человека. Я получил блестящее воспитание, имел огромную сумму денег для моих удовольствий и еще несравненно большую для своего содержания; я долго путешествовал и наконец, после всего, что необходимо было для моего усовершенствования, возвратился на родину, чтоб вступить во владение своих имуществ: родители мои, по преклонности лет своих, желали провесть остальные дни в уединении и богоугодных занятиях. Они оба пошли в монастырь, это никогда не воспрещается, если обе стороны согласны, и отдали мне все имение без всякого условия, даже не включая тут и женитьбы.