"Лавка" - это был наш оптовый магазин в городе, а если говорили: "Лавки", поехать в лавки, - то это про чужие.
- А что?
- Да сегодня только вспомнила, - мать улыбалась широкою и долгою своею улыбкой: она была долгая, потому что, раз появившись на ее некрасивом, умном лице, долго оставалась на нем и делала его привлекательным и грустным. - Тетушка, в прошлый раз, наказывала мне, даже удивила меня: - Привези ты, говорит, мне, матушка Аночка, пАлевых лоскуточков шелковых всяких поболее, что к канарейке ближе. - На что же, спрашиваю, вам, тетушка, канареечных? - Я палевый узор подбираю из шелков: чайную розу хочу шить по стальному фону, на пелену к Феодоровской Владычице. Удивила она меня. В шестьдесят пять лет - палевую розу! Ведь на это надо глаза мышиные.
Отец увязывал какой-то развязавшийся кулечек, и отвечал:
- Сколько она этими мышиными глазами слез-то молодых и старых пролила! Нет, не глаза, а корень у них, старозаветных, крепок, корень без пороку. Дубы и кедры были, а ныне - осинки да ельничек. Нет, не глаза. Кедры, да кипарисы были.
Он пробегал глазами замшевую книжку.
- И все это, что у тебя, матушка, здесь писано, все, как в сказке, по тетушкиным усам потечет, а в рот не попадет.
- Сама знаю. Все раздаст, рассуёт Пашам и Дамашам. Ей-то самой, что бы такое привезть?
Отец махал рукой, левым плечом подталкивая дверь из диванной:
- Я тридцать лет над этим голову, матушка, ломаю - да так и не придумал ничего. Разве коту на печенку оставит, так и от той тетушка кота отучила и на монастырский стол его перевела. Матушка, я есть хочу. Скоро ко всенощной ударят, - доканчивал он уже за дверью.