А она вошла сбоку, из боковых прикрытых дверей, так неприметно и тихо, так неожиданно раздвинув ракою двух старушек, стоявших у двери, что и не приметил никто, - и только, когда, сделав споро, хоть неторопливо, два шага к Спасу, она остановилась, не доходя до отца и матери и жениха, истово перекрестилась на образ, поклонилась низко Спасу, поклонилась родителям, поклонилась на все четыре стороны, - только тогда все разом ахнули не со страхом, а с ужасом даже: невеста была в самом простом, обычном черном одеянии монашенки-послушницы, в черном кашемировом платочке, покрытом по-монашески. Лицо ее было бледно, но спокойно, и так же неторопливо и истово, как вошла и помолилась на образ, она промолвила, только очень тихо:
- Богу я обещалась, я послушание приняла. Батюшка с матушкой, простите меня Христа ради, - и поклонилась в ноги отцу с матерью; встала и отдав и Семипалову поясный глубокий поклон, - промолвила: - А вы не взыщите на мне: невестой вашей я еще наречена не была. Вольны вы.
Тут опомнился прадед, он сделал шаг к дочери и поднял на нее руку, - но рука опустилась, и, задыхаясь от гнева, от боли, он воскликнул:
- С ума рехнулась! Опомнись, безумная!.. Очнись! Он готов был сорвать с нее черное платье. Но жених не дал ему. Он схватил его за руку и сказал, блестя глазами:
- На монашенках кто ж женится? Не препятствуйте. Им в монастыре-с место, да псалтырь читать-с, на спасение души-с. А мы - люди грешные. Прощения просим-с. Он поклонился прадеду. В голосе его была злоба и дрожь. - А вам, спасибо, - уже совсем с дрожью и злостью - поклонился он Арише, - что вовремя остерегли от ошибочки-с, от монашеского житья-с...
Он вышел, не обернувшись, из залы с Семипаловыми и с родственниками своими.
Прабабушка горько, по-детски плакала, окруженная старушками. А около Ариши не было никого. Все жались по стенам. Она да отец были по середине залы. Он не оглянулся вслед уходившим, он еще сделал шаг к дочери; для него во всем зале были только он да дочь, посмотрел на нее исподлобья - и с глубокой, горькой усмешкой, передернувшей все его лицо, отрезал ей четко, холодно, непоколебимо:
- Монашкой быть захотелось? Будешь!
Еще резче и тверже, как бы переспросил ее:
- Послушания захотелось? - Получишь! - завопил он, схватив со стола пустой бокал и в гневе бросил на пол и растоптал его ногой, - но жесточь и горечь заставили его опять перейти к страшной холодности и насмешке: