Выкатил бочку на набережную, балагурит со старушкой-богомолкой в рыжем платочке.
-- Тут, что ли, к Соловецким-то возят, где подешевле? -- спрашивает старушка.
-- Мы бабушек не возим, бабушка, мы треску возим...
-- Ишь, тебя и спросить нельзя!
-- Спроси, бабушка, спроси. Можно. Отчего нельзя? Можно.
А уж с ёлы ему опять кричат:
-- Де-е-е-ментьев! Де-е-е-ментьев! Але-е-ксюша!
-- Бегу! -- кричит матрос, и опять он уже на палубе, и опять та же милая улыбка, и тот же тяжелый, беспрерывный труд.
А какой здесь труд!
Летом люди здесь не знают ночи, а мы так привыкли соединять труд -- с днем, отдых -- с ночью; здесь нет этого самого простого разделения, и только если проснешься в час, в два ночи застанешь светлую тишину над рекой. Но ненадолго: в четыре уже шумят, поют, надрываются над рекой.