Или у вечно трудящейся и безропотной природы научились они этому труду без ропота и гнева, и мы, ровно далекие от нее и от них, никогда не поймем их?
Мы бродим наскоро по Архангельску. Надо торопиться. Впереди -- Лапландия.
И мы торопимся: запасаемся провиантом, всем, что нужно для Лапландии. Медлим мы только у домика Петра Великого. Теперь он стоит на набережной, без прежней деревянной покрышки, без прежнего дома над домиком, под которым я видел его три года назад.
Тогда, я помню, вошел внутрь -- и был поражен: какой он низенький, как тут мог ходить огромный Петр, неужели он постоянно сгибался?
-- Покажите мне домик, -- сказал я инвалиду-матросу.
-- Дворец-то Петров? Вот он весь.
Я про себя усмехнулся, что это дворец. Хорош дворец -- с кузней, в которую ход из самой парадной комнаты.
-- Сам он и рубил сруб. Бревна-то какие: стальные. Если б крыша не протекала, он доселе бы без вреда стоял. Крепость в нем большая.
-- А протекает? -- спросил я.
-- То-то и дело, что протекает. Тридцать лет назад построена, а протекает. Кабы не старая, не Петрова-то крыша, так совсем бы худо было. Та держит.