«Большевистский солдат потерял всякое право требовать, чтобы к нему относились, как честному противнику. При малейшем признаке непослушания должно быть дано распоряжение о безжалостных и энергичных мерах. Непослушание, активное или пассивное сопротивление, должно быть немедленно сломлено силою оружия (штык, приклад, винтовка). Всякий, кто при выполнении этого распоряжения, не прибегнет к оружию или сделает это недостаточно энергично, подлежит наказанию. При попытке к бегству — стрельба без предупреждения. Употребление оружия против военно-пленных, как правило, законно.
После такого приказа, с приглашением к уничтожению, применение оружия практиковалось весьма широко. Советский офицер в докладе немцам писал:
«Нескончаемые расстрелы (красноармейцев) часто только за то, что солдаты не понимали, чего немцы от них хотят». (См. приложение № 6).
А затем организовали убийство голодом. Вот свидетельство от 1942 года французского военно-пленного Филиппа да Пуа, фигурировавшее в Нюренберге, и гласившее:
«Лагерь русских военно-пленных отделен от нашего лагеря двойным рядом колючей проволоки. Между ними ходит часовой. Я имею при себе, под рубахой, маленький кусок хлеба, величиной в куриное яйцо. Вот часовой повернулся ко мне спиной. Я быстро выхватываю этот кусочек хлеба и бросаю его в русский лагерь Тридцать военно-пленных бросаются за этим куском хлеба, но часовой поворачивается, прицеливается и кричит: «Ферботен!» (запрещено). С сжатыми кулаками люди отступают назад. Но, вот, один из них, с безумными глазами, не двигается и как завороженный смотрит на этот кусок хлеба. Его нервы не выдерживают, и он бросается к куску хлеба. Часовой стреляет. Русский падает на землю с куском хлеба во рту, кровь течет с его головы вниз, и хлеб становится красным»…
А 20-го мая 1942 года тот же француз записывает:
«Большое число русских военно-пленных ежедневно умирает. Трупы их лежат рядом с живыми в течение двух дней, так как их слишком много, чтобы можно было немедленно убирать. Сегодня, во время распределения супа, двое русских, стоявших в очереди перед кухней, держали между собою покойника, надвинув ему шапку на глаза. Один из них держал две чашки, свою и покойника, чтобы, таким образом, получить лишнюю порцию супа, которую эти двое и разделят между собою. Каждый второй день умершие и умирающие без разбора нагружаются на одну и ту же телегу. Ямы роются на расстоянии одного километра от лагеря. Туда доставляются телеги и сбрасываются в эти ямы, покойники и умирающие вместе, и засыпаются землей. Иногда немецкий унтер раньше пристреливает умирающего, но в большинстве случаев рвы засыпаются без траты амуниции, даже если «умирающие извиваются как черви», как передал немец».
Так пишет объективный француз.
«Полк. Санин (начинатель образования русских отрядов под эгидой Гитлера, Б. Д.) объехал ряд лагерей. Картина была кошмарно-тяжелая: за зиму (1941–1942) по официальным немецким сведениям, умерло от 80 до 90 % всех военнопленных, т. е. не меньше 4-х миллионов человек. В добровольцы готовы были идти все, кто еще был жив, для них это была единственная возможность спастись».
Так передает со слов самого полк. Санина Б. Николаевский («Новый Журнал», кн. 18, стр. 218). Но одними пленными нельзя было утолить жажду крови нацистских богов. Надо было обратиться к гражданскому населению. Его грабили, и оно сопротивлялось. О том, что сопротивление должно преследоваться не только «по закону», но и террором, мы уже знаем из приказа Кейтеля от июля 1941 года. Но на вершины творчества поднялся, как и полагается, только сам «Фюрер».