Плохо стало свистуновской банде. Приходили в нее только бегуны: кто за самогон, кто от милиции скрывался, а кто ненароком по пьянке бабу хватил топором в затылок.
Свистуновский адъютант, бывший волгарь, нефтяной баржи водолив Ерофеев жаловался:
– К нам теперь, собственно, преступный елемент собирается. Нашу организацию портют. Но это, собственно, для нас ничего, хотя, пожалуй, в некоторых смыслах и худо.
По деревням иногда рыскали патрули. Хорошо еще, что мужикам не до банды. На расспросы патрульных махали рукой и, сплевывая, говорили:
– Сказывают, в Стрижевских лесах хоронются. Только леса-то большие. Как раз заплутаешь. Да погодьте малость, с голодовки сами придут. Поклоны будут бить, прощенья запросят. Надоели они нам, во как!
А всему виной был председатель Среднинского исполкома бессрочно-отпускной буденовец Семен Гурда. Ходил он всегда с нагайкой и в красных штанах, которые свели с ума черноглазую Алексашку, и хвастался:
– Раз мы с товарищем Буденым Махне по шапке дали, так не я уж буду, коли Свистунова за шиворот не изловлю.
Толковый парень Гурда. Он и электричество с завода устроил. Одна беда – любил речи говорить. Выйдет на собрании, заломит кубанку и начнет чесать, а что чешет – и самому не понять. Под конец же всегда подымет руку с нагайкой и крикнет пронизывающим тенором:
– Долой бандитов Керзона и Свистунова! Да здравствует мировая революция и товарищ Буденый!
О чем бы ни судили: о школе, о покосах, о попе, которого поприжать надо, о чем ином – всегда по-одному кончал Гурда свои речи. Ну, конечно, тут уж не только черноглазая Алексашка, но и другие прочие друг дружку локтями толкали, посмеиваясь.