VII
Сатана сдержал слово. У бандитов – бандит: так же ругается, так же баклуши бьет. Только самогону не пил да раза два в неделю уходил не то на разведку, не то просто так. Уходил тайком, никому не сказывал. Так прожил недели две. А на третьей вдруг в бандитской берлоге стало тревожно. Ночью кто-то вырезал троих часовых и среди них рябого Афонаську. Кричали, галдели, а Свистунов хмурился и кидал исподлобья испытующие взгляды. Сатана тоже кричал и галдел. А когда дошла очередь до него итти в караул, он наотрез отказался один итти.
– Втроем пойду. Вдвоем – и то страшно. А один ни за какие мильоны. Что – мне жизнь не мила, што ли? Зарежут, как цыпленка, и ни пользы, ни толку не добьешься.
– Правильно, Андрюшка, верно, – орали бандиты. – В одиночку какой дурак пойдет! Убьют и спасибо не скажут. Втроем – все веселей. Да на троих-то не всякий и полезет.
Свистунов ходил, хмурился и все приглядывался. Думал сначала на своих, ни до чего не додумался, – и рукой махнул. Только велел Ерофееву посылать в караул по-трое.
Не выдал лес тайны, как после попойки, когда Афонаська бахвалился, что во время налета на Среднино изнасиловал двух баб, кто-то затаил в себе желанье хватить его поленом по черепу до другого, удобного часу. А вместо этого стал издеваться.
– Ну, будто двух?
– Вот не сойти мне с этого места.
– Врешь, рябая рожа!
– Чего врать-то! Спроси кого угодно. Во-первых, за исполкомом которая живет, – ту, а потом и еще одну.