-- Идет. Стучит тростью. Жирный.
-- Спешит. Ее дома ждут. Милая. Не смотрит.
-- Просит милостыню. Сколько ему лет? Наверное, воришка. Надо дать.
-- Лошадь. Челка упала на глаза. Добрая лошадь, равнодушная.
Он останавливал незнакомых и без нужды спрашивал который час или как пройти туда -- куда он и не собирался. Ему доставляло удовольствие оказывать незнакомым людям мелкие услуги: поднять упавший зонтик, уступить место в трамвае. Его благодарили, он улыбался, бормоча что-то, и думал, что он еще милее, чем они знают. Один раз вмешался в ссору извозчика с седоком, посмеиваясь горячился, полез в участок свидетелем, хотя ничего не видел и объясняя говорил приставу "полковник". Пристав был очарован любезным студентом, протянув ему жирную руку и отпустил извозчика с миром.
По вечерам он сидел на гранитной скамье у реки против прекрасного дворца, в окна которого глядела незрячим глазом сама история. Огромной полосой, водяной нивой, подвижным полем блестела внизу река, розовая от красок заката. Никто не мешал ему. Городовой стоял черным молчаливым монументом, словно охраняя глаза истории. Сюда не долетал шум, редко проезжали экипажи, не проходили люди. Нил любил. Он думал -- думал о том длинном разговоре, который вел с девушкой... Каждый вечер он приходил сюда. Счастье овевало его вместе с нежным ветром, поднимавшимся снизу, с ровной водяной нивы... Вспоминал свои слова: "Могу я вас увидеть когда-нибудь?"...
Городовой, монументом стоящий на набережной, заспорил с каким-то велосипедистом. Нил подошел к ним.
-- В чем дело? -- спросил он городового.
-- Говорю им, здеся не полагается ездить.
-- Почему? -- спрашивал велосипедист.