-- Вы представить себе не можете, дорогой мой доктор, какую радость приносите мне вашими словами. Вы снимаете с меня страшное бремя. Вы буквально спасаете меня.
В это время служитель Сергей пришел звать доктора, так как в больницу привезли какую-то отравившуюся модистку. Верстов лениво ушел, чем Михаил Иосифович был очень доволен, так как не хотел при нем говорить то, что намеревался: это могло как-нибудь помешать иску в пятнадцать тысяч рублей.
-- Я искушал Бога и просил Его: пусть подаст мне знак -- сказал приват доцент, понижая голос и обращаясь к Колымовой: -- Можно было подумать, что знак подан и мне послано страдание. На самом деле это не так. Я сам бросился под лошадь, сам. Меня никто не толкал. Это я сам. Ведь вы слышали, что сказал доктор. И я здесь не поправляюсь, извините меня. Я только хочу скорее уйти отсюда, потому что они по знакомству дерут с меня втридорога. Я был совершенно беспомощен, и какой-то толстенький черненький человечек привез меня сюда и втравил в расходы. Смешно думать, будто сверху дают знаки -- а! Это я сам, конечно.
Слязкин как будто оправдывался не то перед девушкой, не то перед самим собой. Его голубые глаза светло глядели на нее; он был спокоен, уверен и красноречив.
Вернулся доктор и покойно уселся на прежнее место.
-- Что с нею? -- осведомилась девушка.
-- Что? С кем? -- переспросил доктор, сделав кисло недоумевающее лицо.
-- Той, что отравлялась. Модисткой.
-- А! -- доктор припомнил, словно его расспрашивали о том, что случилось месяц назад. -- К вечеру помрет. Кажется, проститутка, а не модистка.
Елена Дмитриевна внимательно подняла голову.