Актриса Семиреченская приехала очень поздно со следами грима и пудры на нервном, хищном, злом, искательном, волнующем и тонко-развратном лице. Она увидела в передней военную фуражку и длинную плоскую саблю в углу, и ей стало весело. Выгнув тонкий стан и слегка прикрыв веками огромные глаза, которые каждому напоминали о том, что для него безвозвратно погибло, она вошла, шумя дорогим платьем с треном.
-- Как я устала. Здравствуйте. Поздно?
Великий человек пошел ей навстречу серьезный и значительный, словно приветствовал величайшего философа.
-- Я испугалась. В передней я увидела какое-то чучело. Я ахнула.
Она говорила всегда только о себе; кроме того, теперь ей хотелось щегольнуть своим грудным "страстным" голосом перед офицером Щетининым, с которым не была знакома.
-- Какое чучело? -- спросил хозяин.
-- Не знаю. Сидит.
-- Это курьер из больницы, -- пояснил Нехорошев. -- Экстренно требуют доктора. Садитесь к нам, Надежда Михайловна. Здесь вам будет удобно.
Он указал на свободный стул рядом с офицером, сразу угадав тайную мысль актрисы. Нехорошев вообще находил радость в бескорыстном сводничании.
Хирург успел задремать. Он так уставал за день, что засыпал всюду, где было мягко. Услышав слово "больница", он сонно проговорил: