Этот вопрос, как острый удар, мучил его во весь длинный вечер.
Непонятно двоился ее образ. Утром ничего не стоило отпустить ее к толстому молодому человеку; он видел ее равнодушно-милое лицо, подведенные брови, шляпу с пером, полученную на выплату. Все было обычно; никто не кричал, не произносил жалостливых слов, и произошедшее представлялось заурядным, незначительным делом. Но теперь именно от обычности и покорности накрашенного лица становилось больно до внутренних рыданий. "Самое страшное не в крике, -- думал Нил, -- а в немом безмолвии жертвы. Страдание, которое сознает себя, тем самым нашло исход. Страшно закрытое, немое, внутренне сгнивающее страдание с равнодушными пустыми глазами".
-- Продал, продал, -- говорил он себе, растравляя боль...
-- Почему я не борюсь? Почему она пошла? -- думал Субботин.
Деньги? Нет, не только в них дело. Здесь другое, что сильнее денег. Что же?
Весь вечер бродил он по улицам "второго сорта", где встретил Женю. Ярко светили фонари. В кофейне, где пахло сдобным хлебом, он сидел один и медленно думал. Некоторые женщины уже знали его, но не подходили. Белые жилки на поверхности мрамора заставляли вспоминать вечер, когда он в горе и обиде шел по улицам, не зная куда деваться. Прежняя боль вспоминалась уж с благодарной усладой. Чувствовалось, что пройдут еще месяцы, годы, и боль любви представится необыкновенным счастьем, которое принесла молодость... Было отрадно думать об этом, и рождалась надежда, что настоящее тоже благословится и наполнит сердце гармонией... Вспомнились пурпурно-золотистые закаты этой осени и железный воздушный мост, по которому экипажи и автомобили в быстром беге уносили изящных женщин. Он вспомнил актрису Семиреченскую и длинного офицера Щетинина... Их любовь казалась непостижимо-заманчивой, светлой, обставленная роскошью и интимной тайной...
Два раза возвращался Субботин в кофейню. Был поздний час. Говорили громче, шутили грубее. Пьяный студент громко жаловался на то, что его не уважают. Женщина с тупым белым лицом ждала: возьмут ли ее с собой? Субботин понял, что весь вечер бессознательно ждал и искал Женю.
На холодных улицах было пустынно. Низкая ночь залила жизнь, и электрические фонари представлялись одиночными бессильными вспышками сознания. Казалось, никогда, никогда не наступить рассвету...
X.
С утра был сильный туман. Пришлось зажечь лампу, и необычно занявшийся день, похожий на вечер, придал всем переживаниям отсвет неестественного. Когда впоследствии Нил оглядывался на прошлое, этот день, наполненный черным воздухом в коротких обрывках улиц, пронизанный звонками невидимых трамваев, стоял отдельно, как меланхолический памятник о пережитом. Нередко в течение этого дня, который казался то длинным, то коротким, представлялось, что он на иной планете -- или еще не проснулся и в нелепой логичности переживает томительный сон.