-- А это новое невозможно скрыть.
Он опять светло посмотрел на брата, и Нилу показалось, что в словах брата есть еще какой-то смысл: словно Сергей извинялся или обещал что-то. Только впоследствии ему все стало ясно.
Нил вышел на улицу. Из черного тумана, густеющего в десяти шагах, выделялась чугунная решетка набережной; но чугун казался призрачным, точно оплотнел, затвердев туман. И раньше, осенью, когда над огромным городом и над рекою, вырвавшейся из-под мостов, горели золотые закаты, Субботину казалось, что он улавливает кажущуюся твердость предметов; но никогда так ясно, как сейчас, не ощущал он вечной текучести неподвижного; теперь он знал, что мир вокруг него призрачен, и сам он в печальной маске блуждает среди масок. "Я счастлив", -- говорил он себе и был необычно бледен. Но это было еще больше, чем счастье, потому что не чувствовал суетной радости. Все в нем и вокруг него было серьезно, как при торжественной церемонии. Он понял то, о чем говорил Сергей: о счастье, которое приходит вместе с дыханием.
Приближалась девушка, похожая на Колымову; Нил всмотрелся, и сходство исчезло; он даже подивился своей минутной ошибке. Против сердца в одной точке заныло знакомой болью, и почему-то мелькнула лестница, покрытая красным сукном... Слышались звонки невидимых трамваев; в этих звуках тоже была длинная мысль о текучести того, что представляется неподвижным. Прошли три гимназиста, одна дама, еще дама, офицер и потом из тумана вышла Елена Колымова.
На одно мгновение она погрузила свои глаза в его, но отвела их, прикрыв длинными белыми веками. На ней была английская шляпа и синяя жакетка. Руки были засунуты в высокие карманы, прижаты к телу, и локти сзади выступали острыми углами.
-- Я знал, что встречу вас, -- сказал Нил.
Она сжала его руку, удержав в своей; он не заметил этого.
-- Я в другой обстановке, среди других людей -- продолжал он, -- мне хорошо.
-- Вы писали, -- молвила Колымова, глядя мимо его плеча.
-- Больше не буду писать. Как вам живется?