Когда он прибавлял: "дано не каждому" или "надо уметь видеть", или "есть люди", или превозносил в выдающемся деятеле (умершем) какую-либо черту, это значило -- ему, Яшевскому, это дано, он умеет видеть, и в нем самом есть расхваливаемая черта. Недоверчивый, сознающий свою избранность, ревниво оберегающий внутреннюю тайну своего существования -- терновый венец без мученичества -- он с Колымовой был откровенен. Он обрадовался ей. Многие годы одиночества, когда приходилось постоянно оглядываться, молча страдать, кутаясь в туманные слова, измучили его. Чистая девушка с тонким умом и глубоким сердцем, с вопросами, которые были ему близки, привлекала его; он не боялся уронить себя приближением к ней, как думал, подходя к другим людям; он заметил, что она тоже лишена чувства юмора, не понимает шутки, редко смеется, и учел это как счастливое обстоятельство, благоприятствующее сближению: непонимание смешного не позволит ей рассмотреть основного трагикомического противоречия его жизни -- мученического венца, отпущенного в кредит. Он говорил:
-- Я не люблю смеющихся ртов. Христос не улыбался. Он знал, что жизнь -- трагедия. Смех дан мелким людям для того, чтобы они могли отыскивать себе равных. Юмор -- тема коротких душ.
-- Ребенок всегда смеется, -- отвечала Колымова.
Он не терпел чужих рассуждений: это всегда выражало неуважение к нему. Если он сообщал: "С таким-то интересно говорить", то это означало, что такой-то молчит или соглашается с тем, что высказывает Кирилл Гавриилович Яшевский.
Влечение к девушке и ее предполагаемая вера в него делали то, что он старался не замечать шероховатостей, которые могли бы испортить их отношения.
-- Я рад, когда вы приходите, -- говорил он ей, -- и доволен, что из-за вас могу отложить работу.
Он указывал на рабочий стол, заваленный книгами и бумагами, из-под груды которых виднелось латинское евангелие, раскрытое на 31-ой странице.
Порою ему мерещились заманчивые и нелепые картины. Он видел себя рядом с Колымовой, с этой удивительной девушкой, которая вернет ему молодость и даст почувствовать красоту жизни непосредственно и бездумно. С томительным чувством печали убеждался он, что его тело готово ослабеть, и приближается возраст увядания. Снились грешные сны, увлекающие, как мечта молодости и разжигающие предчувствием земного счастья... Вопрос о Веселовской не беспокоил его; он заранее приготовился ненавидеть ее за то, что она может вообразить, будто имеет на него какие-то права.
Он беседовал со своей молодой гостьей на тему: мужчина и женщина с точки зрения космической.
-- Женщина воспринимает Бога не непосредственно, а через мужчину, -- объяснил он, омыв лицо гримасой и возвышая свой тонкий голос, словно кричал на кого-то. -- Она материал, великая форма, пассивность и инертность мира. Мужчина -- начало творческое, тот, кто говорит "буди". Отсюда их космическая, от века предопределенная вражда: форма всегда была и будет враждебна тому, что ее разрушает. Для глины, если бы она могла мыслить, рука ваятеля должна представляться богом. Она может даже не подозревать какой великий замысел водит этой рукой.